Страница 63 из 83
-- Тетя,-- сказала она за обѣдомъ Марьѣ Эрастовнѣ:-- вы помните, что я вамъ говорила объ Аникѣевѣ?
-- Помню, въ чемъ же дѣло?
-- Я хочу его видѣть...
Марья Эрастовна подняла брови.
-- На всякое хотѣнье есть терпѣнье -- это разъ, а во-вторыхъ, гдѣ же ты это собираешься съ нимъ встрѣтиться? Что ты побѣжала къ этому господину въ забвеніи чувствъ -- это я еще, хоть и съ трудомъ, но все-таки понять могу. Теперь же ты, надѣюсь, вышла изъ забвенія чувствъ, можешь понимать свои поступки, и нечего мнѣ объяснять тебѣ, что бѣгать по мужскимъ холостымъ квартирамъ -- невозможно.
-- Я это понимаю, тетя, а потому прямо прошу васъ позволить мнѣ написать ему и пригласить его сюда, къ вамъ.
Марья Эрастовна поморщилась.
-- «Ма кузина», ты мнѣ совсѣмъ не нравишься. Ты затѣяла пустое!-- болѣе серьезно, чѣмъ шутливо сказала она.
И Нина почувствовала, что наткнулась на серьезное препятствіе. Но она не смутилась и заговорила очень спокойно:
-- Тетя, милая моя, я вижу, что намъ разъ навсегда надо рѣшить кое-что важное. Я васъ очень люблю и люблю все больше и больше... это правда!.. Я такъ рада, что вамъ нравлюсь и что вы взяли меня къ себѣ. Я поѣду съ вами, куда хотите... и въ деревню, и за границу... куда хотите, мнѣ все равно... Но я могу жить съ вами только въ одномъ случаѣ...
-- Ну-съ -- неопредѣленно спросила Марья Эрастовна.
-- Если вы будете довѣрять мнѣ... совсѣмъ, совсѣмъ довѣрять и оставите меня свободной... Если же вы думаете, что я, вотъ теперь, когда здорова, и когда меня никто не мучаетъ, и, не проклинаетъ, могу, сдѣлать что-нибудь дурное и гадкое, тогда я не могу у васъ жить...
-- Видишь ли, «ма кузина», если бъ я считала тебя дурной и гадкой, то ты теперь не сидѣла бы передо мною, и мы бы съ тобой не говорили,-- остановила ее Марья Эрастовна.-- Но ты забываешь, что ты еще почти дитя, хотя и начиталась и надумалась немало. Ты можешь не хотѣть ничего дурного, а все-таки сдѣлать это дурное по непониманію... Подожди, поживи, стань сначала взрослой...
-- Тетя, Аникѣевъ порядочный, благовоспитанный человѣкъ, человѣкъ съ удивительнымъ, чуднымъ талантомъ... увѣряю васъ, и вѣрьте мнѣ... Когда вы его увидите, вы сами скажете, что знакомство съ нимъ ни для кого на свѣтѣ не можетъ быть дурнымъ дѣломъ. Я не могу, жить, не имѣя знакомыхъ, или знакомясь съ такими людьми, которые мнѣ не интересны...
-- Да ты влюблена въ него что ли!-- перебила ее Марья Эрастовна, пристально глядя ей въ глаза.
Нина спокойно выдержала этотъ взглядъ, и у нея вырвалось:
-- Богъ съ вами, тетя! И ради Бога не говорите мнѣ никогда о влюбленности, это такая гадость!..
Ея живое лицо выразило, настоящее отвращеніе.
-- Вотъ какъ!-- произнесла Марья Эрастовна.-- Такъ для чего же онъ тебѣ нуженъ? Заговоръ у васъ съ нимъ что ли какой? Что за тайна?..
-- Когда вы увидите его, такъ и узнаете эту тайну,-- отвѣтила Нина:-- умоляю васъ, будьте такъ милы, позвольте мнѣ написать ему и пригласить его. Я ничего не хочу дѣлать тайкомъ отъ васъ, но мнѣ необходимо его видѣть. Если его нѣтъ въ Петербургѣ, если онъ уѣхалъ, я просто приду въ отчаяніе... Ну, тетя, тетя... добренькая, позвольте!..
-- А коли не позволю?!
-- Тогда я все же напишу ему и назначу свиданіе на улицѣ,-- серьезно и рѣшительно отвѣтила Нина.
Марья Эрастовна подумала, качнула головою и разрѣшила.
-- Пиши, посмотрю, что за птица... И завтра, и послѣ-завтра вечеромъ я дома, а днемъ занята... Такъ ужъ пусть прямо вечеромъ.
Нина, какъ ребенокъ, прыгнула со своего стула и стала обнимать и громко цѣловать Марью Эрастовну.
Но та была не въ духѣ.
XVI.
Пославъ свою пригласительную записку Аникѣеву, Нина очень волновалась. Ей чудилось, что отъ свиданья съ нимъ зависитъ нѣчто очень, очень важное въ ея судьбѣ. Не отвѣтитъ онъ, уѣхалъ изъ Петербурга -- значитъ, ей грозитъ неудача во всѣхъ ея планахъ и замыслахъ жизни. Здѣсь онъ, придетъ -- значить, все хорошо,-- хорошо есть и будетъ.
Онъ отвѣтилъ коротко, сухо, оффиціально, что исполнитъ ея приказаніе и явится въ назначенный часъ.
Она такъ обрадовалась, что не обратила даже вниманія на тонъ его отвѣта, который въ другое время непремѣнно показался бы обиднымъ ея юному самолюбію.
Съ утра уже она чувствовала себя въ возбужденномъ состояніи, какъ человѣкъ, давно жившій въ полномъ одиночествѣ и ожидающій скораго свиданія съ самыми близкими родными и друзьями. Это было именно такое чувство: все близкое, родное и интересное теперь заключалось для нея въ Аникѣевѣ. Почему что такъ, откуда взялось это -- она ничего не понимала, да и не спрашивала себя объ этомъ.
Несмотря на всю свою живость, она такъ ужъ умѣла владѣть собою, что Марья Эрастовна, зорко за нею слѣдившая, ровно ничего въ ней не замѣтила.
Аникѣевъ въ назначенное время, то-есть, ровно въ половинѣ восьмого вечера, явился. Марья Эрастовна была сильно не въ духѣ. Она и досадовала на себя за то, что согласилась на сумасбродное желаніе Нины, и въ то-же время сознавала, что не согласись она -- и эта занозистая, полоумная, но уже милая ей дѣвчонка сдѣлаетъ что-нибудь еще несуразнѣе.
Пусть ужъ лучше всѣ ея глупости будутъ открыты, у нея на глазахъ.
Однако, что-же подумаетъ этотъ господинъ, что онъ вообразитъ? Какова роль ея, Марьи Эрастовны?
«А чортъ съ нимъ! Пусть думаетъ, что хочетъ!..» -- рѣшила она и въ то же время почувствовала, что если нининъ пѣвецъ ей не понравится, она все-же сразу оборветъ это.
Когда о немъ доложили, она сказала Нинѣ:
-- Оставайся пока у себя, тебѣ нечего мнѣ представлять его. Я сначала одна выйду въ гостиную, а потомъ ужъ и ты можешь.
Увидя предъ собою нѣсколько смущенное, блѣдное и усталое лицо Михаила Александровича, она поразилась въ немъ сходствомъ съ кѣмъ-то. Но съ кѣмъ -- не могла вспомнить. Что-то знакомое, очень знакомое, далекое и малое для ься было въ этомъ человѣкѣ. И притомъ совсѣмъ не такимъ она его себѣ представляла.
Она пригласила его сѣсть и, со свойственнымъ ей спокойнымъ апломбомъ, объяснила ему по своему всѣ обстоятельства. Она даже рекомендовала себя, какъ большую любительницу музыки и пѣнія, хотя въ дѣйствительности до сихъ поръ была довольно равнодушна ко всѣмъ искусствамъ. Она даже солгала, что много слышала о немъ, Аникѣевѣ, давно хотѣла съ нимъ познакомиться, но нигдѣ не могла его встрѣтить, такъ какъ живетъ въ Петербургѣ обыкновенно не долго и не бываетъ въ обществѣ.
-- Вы ужъ меня, старуху, извините,-- говорила она:-- я человѣкъ простой, такъ сказать, отставная полковая дама. На пріѣхали бы вы такъ вотъ, безъ церемоніи, я бы и сама къ вамъ поѣхала, не смутилась...
«Шутъ бы побралъ эту Нинку,-- думала она:-- этакую ерунду я порю по ея милости!.. Коли дуракъ -- такъ повѣритъ!..»
Аникѣевъ не то что вѣрилъ или не вѣрилъ, а просто чувствовалъ себя очень неловко. Приглашеніе Нины его даже разсердило, но онъ не нашелъ въ себѣ силы, по своему характеру огорчить эту маленькую хорошенькую психопатку, быть съ нею невѣжливымъ. Конечно, въ немъ было при этомъ и нѣкоторое любопытство посмотрѣть, что все это значитъ и что такое творится теперь съ Ниной. Была въ немъ, наконецъ, и злость: онъ зналъ, отъ Вово о сплетнѣ, соединившей его имя съ именемъ Ninette... все это было необычно, дико, странно,-- а онъ любилъ необычное.
Его смущенье скоро прошло. Кругленькая генеральша, хотя мысленно и бранилась, и толковала что-то не совсѣмъ подходящее, все-же сразу ему понравилась. Онъ отвѣтилъ ей приличными по обстоятельствамъ фразами, поблагодарилъ за вниманіе любезность и комплименты, и ждалъ -- какъ выйдетъ и что скажетъ Нина.
Она вышла очень спокойная по виду, крѣпко сжала его руку, сѣла напротивъ него и глядѣла ему въ глаза съ непонятнымъ вопросомъ въ глубокихъ синихъ глазахъ.
Онъ нашелъ, что она измѣнилась въ эти три съ половиною недѣли, будто выросла, будто стала больше женщиной. И при этомъ она еще похорошѣла. Онъ любовался ею. Неловкое молчаніе началось и продолжалось. Но ни Аникѣевъ, ни Нина его не замѣчали; замѣчала его только Марья Эрастовна.