Нормандский гость

— Но ты герцог!

— А ты — граф.

Оба уставились друг на друга, потом на лошадь. Она повернула голову, повела глазом на одного, потом на другого, будто спрашивая обоих: «Долго вы ещё будете спорить, высокородные господа? Пора бы уже и ехать».

— В таком случае поедем оба: один в седле, другой позади, — предложил Карл.

— Милая получится картина, клянусь пятками моего прадеда! — усмехнулся Можер. — Герцог и граф вдвоём на лошади торжественно въезжают в город Лан под звуки двойных флейт и кифар! К тому же бедному животному не вынести такого груза. Боюсь, я и один окажусь тяжеловат.

— Что ж, тогда поведём лошадь в поводу.

— А сами явимся для неё пешим эскортом? — нормандец рассмеялся. — Полотно выйдет ещё нелепее. Нас поднимут на смех. Такой финал устраивает тебя, герцог?

— Чёрт возьми, презабавная ситуация, — ответил Карл Лотарингский. — Любопытно, что сказал бы по этому поводу Соломон?

— Тебе хочется знать? Так вот его решение: верховым быть хозяину, к тому же он стал хром. Его спутнику быть пешим, с него не убудет. Он прошагал уж порядком от самого Шарбоньерского леса, с таким же успехом проделает и обратный путь. Возражать не стоит, герцог, ибо решение это соломоново, а значит, мудрое, и не нам с тобой этому противиться. По пути увидим воду, почистим немного твою одежду, не то нас примут за разбойников.

Можер помог Карлу, всё ещё потиравшему ушибленную ногу, взобраться на коня, и они направились в Лан, где жил король.

Глава 2. Певунья на камне

— Почему ты без охраны, герцог? — спросил нормандец дорогой. — Нынче небезопасно путешествовать одному.

— Лишний повод для размышлений у любопытных. На одного кто обратит внимание? Отряд же вызовет нежелательные толки. Ну а ты? Почему тоже один? Впрочем, — улыбнулся Карл, — ты и один стоишь двух десятков.

— То же сказал мне отец. Но кто мог знать, что так случится. Слава богу, хоть оставили в живых.

— Тебя ограбили? Должно быть, их было не меньше полусотни.

— Человек десять. Обычные разбойники по виду. Один из них вдруг преградил мне дорогу и сказал, что я не двинусь дальше, пока не отдам им коня, деньги и одежду. Я сшиб наглеца с ног, наехав на него конём, но появился другой, справа, и замахнулся дубиной. Я рассёк его мечом надвое, и тут меня сзади багром стащили с седла. Я свалился с лошади и обронил меч. Гляжу — а их уж как пальцев на руках. Один совсем близко, с коротким мечом. Я перехватил его удар, да и обрушил свой кулак ему на голову. Аж череп треснул у бедняги да глаза повылезли. Схватил другого — и об дерево. Чую — все кости ему переломал, будто соломинки в пальцах. А тут ещё двое: вцепились, кинжалы к горлу приставили. Взял я их за шиворот, приподнял, да и стукнул друг о друга. Потом отпустил — и свалились оба грудой костей и мяса у моих ног. За тем и настал конец моим подвигам: подкрался кто-то сзади и нанёс удар дубиной по голове. Должен тебе сказать: череп у меня крепкий, любой на моём месте тут же растерял бы свои мозги. Но удар был силён. Я ничего не смог поделать и без сознания повалился замертво. Когда очнулся, голова гудела, будто колокол церкви Святой Магдалины возвещал жителям Руана конец света. Подумалось тогда: не рано ли? Церковники подводят сей факт под тысячный год. Ну а когда огляделся вокруг, никого уж не было. Решили, что убили, и одежду с меня сняли. Прихватили коня и меч. Кинулся было искать негодяев, да где же найдёшь в лесу? Так и побрёл, скрипя зубами, к тебе в Брюссель. Дорогой думал: как же примет меня Карл Лотарингский? В худшем случае не поверит ни одному моему слову и прикажет избить палками. В лучшем, усмехнувшись, скажет: «Вот так помощника выслал герцог Нормандский! Ни коня, ни меча, да и сам едва не голый».

— Так и подумал вначале, признаюсь, — рассмеялся герцог Карл, — но как стал рассказывать об отце, понял: не врёшь.

— Когда-нибудь доберусь до этих воров, — погрозил кулаком нормандец в сторону Камбре. — Вот только обзаведусь конём и мечом. Вмиг разорю это разбойничье гнездо, а этих мерзавцев передавлю собственными руками, как цыплят, а потом буду по очереди отрывать им головы.

— Не жестоко ли? — покосился герцог. — Христиане всё же, не мавры.

— Христиане, — ответил Можер, — да только не поверишь, герцог, как жаль мне меча. Ведь его ковал для меня лучший кузнец Руана! А конь? Мой Буцефал! Едва ли найдётся в конюшне твоего племянника достойная ему замена. Лишь он способен был безропотно нести меня.

— Не печалься, граф, мы ещё вернёмся сюда и найдём твоего коня и меч.

— Да услышат тебя небеса, герцог Карл. Но скажи, зачем ты едешь к королю Людовику? Он звал тебя?

— Он и не позовёт, зная, сколь несправедливо обошёлся со мной его отец. Но я не хочу помнить зла. К тому же Лотарь теперь уж мёртв. Его сын делает жалкие потуги править королевством и совершает одну ошибку за другой. Причиной тому — одиночество. Кто поможет ему, вразумит, направит? Советники — герцоги и графы? Каждый смотрит лишь в свою сторону, до королевства никому нет дела. И никто не хочет думать, что империя приберёт Франкию к рукам, она станет её придатком, провинцией. Разве к этому стремился наш предок Карл Великий? Его столицей был Ахен — город, где сидит нынче Оттон, император. Но он не Каролинг. Людольфинг, германец. Его отец основал империю, которая норовит сделать своей провинцией Западно-Франкское королевство, великую державу Каролингов. Ныне она на краю гибели.

— Ты прав, — кивнул Можер, — негоже ходить под германцем. Мой отец думает так же.

— Любой трон слаб, коли на нём дитя. Людовик юн, наследника у него нет. Силы властвовать не больше, чем у младенца. Он последний. Случись беда — и конец Каролингам. Оттон крепко сомкнёт челюсти, слишком много у него сторонников. Один реймский архиепископ Адальберон чего стоит.

— Но разве Людовик последний? Ведь ты его дядя! Каролинг!

— Я? — Карл горько усмехнулся. — Меня они сметут.

— Кто же посмеет пресечь род Карла Великого?

Карл Лотарингский долго молчал, глядя вдаль, на смутно вырисовывавшиеся в дымке башни и стены далёкого города Лана.

— Есть такой человек, — наконец глухо проговорил он. — И его изберут королём — богатого, знатного, могущественного.

— Это сделают вассалы короны?

— И прежде всего Церковь. Вот институт, уважающий власть.

— Кто же этот человек?

— Граф Парижский, первый герцог Франкии. Друг твоего отца.

— Гуго? Сын великого герцога?

— И племянник Оттона Первого, императора Священной Римской империи.

— Да ведь он Робертин!

— Они изберут уже третьего.

— Но он франк! Его вотчина — Париж, сердце Франкии. Станет ли он ходить под германцем?

— Одно я точно знаю: Людовик не отдаст империи родину своих предков. И надо ему в этом помочь. Ты со мной, граф?

— Если я правильно тебя понимаю, сокрушив Каролингов, император возьмётся и за остальные княжества? Тулуза, Аквитания, Анжу... дойдёт очередь и до Нормандии?

— И этот враг будет посильнее, нежели прежний Людовик и его сын Лотарь.

— На кой чёрт Нормандии власть германца? Мой отец добился независимости своей земли. Его сын также свободен и всё же будет служить Каролингам, а значит, защищать землю их прадедов. И этим отец платит тебе свой долг. Я с тобой, Карл. Дальнейшее — лишь Богу ведомо. Но одно скажу: я, сын герцога Ричарда Нормандского, до последнего вздоха буду защищать свою землю и служить франкскому королю, ибо он — твой племянник и воюет с империей.

— Ты славный воин, Можер, и мне нравишься, — повернулся в седле Карл. — А потому скажу: либо я совсем уже не разбираюсь в людях, либо нам с тобой быть друзьями.

— А разве мы уже не друзья? — приподнял брови нормандец и оглушительно захохотал. Потом прибавил: — А ведь этот Гуго, о котором ты говорил, — мой родственник. Он зять и шурин моего отца. А отец — шурин и зять Гуго.

Карл Лотарингский ничего не ответил на это, лишь сдвинул брови.