Страница 10 из 13
— О ком ты?
— О парижанах, конечно.
— Значит, едва ты появился, как уже что-то натворил, и горожане со страху приняли тебя за Хрольфа? Ах, сынок, тебе не умереть от скромности. Почему бы спокойно и без шума не проехать по улицам города, никого не задевая? Так нет же, обязательно надо во что-нибудь вмешаться. Ну, расскажи, что с тобой приключилось?
В это время вошла королева Адельгейда. Нормандец приветствовал её лёгким поклоном. Герцогиня приподнялась было, но королева жестом вновь усадила её и сама уселась рядом.
— Играйте что-нибудь, но не надо петь, — приказала она трём девицам, которых Гуннора привезла из Нормандии. И зазвучала лёгкая, ненавязчивая мелодия.
— Я рада тебя видеть, племянник, — улыбнулась Адельгейда. — Однако не все готовы разделить со мной эту радость. Парижский епископ требует наказать вашего сына, мадам.
— Наказать?.. Моего мальчика?.. — высоко вскинула брови герцогиня. — Но за что?
— Право, какая-то нелепая история. Я зашла к королю поговорить о Роберте и поняла только, что Можер чуть не убил викария, племянника епископа. Тот чудом остался жив, правда, стал хромать и кашлять, да ещё время от времени потирает ушибленное плечо.
Гуннора всплеснула руками:
— Святой Боже! Чем же тебе помешал викарий? Неужели нельзя было проехать мимо, не трогая особу племянника епископа?
— А зачем он обижает безвинных? Жаль, что это был не епископ, я заставил бы его сожрать собственную митру. Но, воображаю, как не понравилось бы это Роберту; говорят, он стал чересчур благочестив. Кстати, ваше величество, я почему-то нигде его не встретил. Уж не заболел ли часом ваш сын?
— Ты прав, Можер, — вздохнув, ответила королева. — Роберт и в самом деле стал не в меру набожным. Король мечтает видеть в нём преемника, будущего правителя государства, но, глядя на сына, лишь хмурит лоб. Вот и сейчас, вместо того, чтобы быть рядом с отцом и постигать науку управления государством, он пропадает в каком-нибудь монастыре у монахов.
— Если их недостаточно, то я привёл ещё одного.
— Монаха? Где ты его взял?
— Нашёл.
— Очень мило! Он что же, валялся на улице?
— Нет, был привязан к столбу. Мне это не понравилось, и я решил освободить его.
— Кто же его привязал?
— Нечистая сила. Она давно за ним охотилась: монах был слишком набожен и часто изгонял бесов.
— Сын мой, ты совершил поступок, угодный Господу, — сказала мать.
— Да, если не считать того, что при этом я поссорился с дьяволом, с которым прежде жил в ладах, — ответил сын.
— Ничего не понимаю. С каким дьяволом? О чём ты?
— А я, кажется, поняла, — улыбнулась королева. — Под нечистой силой ты, Можер, имел в виду племянника епископа?
— Ваше величество необычайно догадливы, — с любезной улыбкой ответил нормандец.
— Можер, немедленно расскажи нам всё, — строго потребовала герцогиня.
— Мы должны знать, как нам действовать, если дело зайдёт слишком далеко, — добавила королева и махнула рукой юным музыкантшам, которые тотчас упорхнули.
Спустя некоторое время Можер снова вышел в галерею, рассчитывая увидеть монаха, но вместо этого был окружён придворными. Они стали наперебой сообщать ему новости, а потом слушали его рассказы о нормандском дворе.
Герцогиня, которая вышла из покоев немного погодя, увидела Можера в окружении придворных и стала терпеливо ожидать, когда они его отпустят. Ей хотелось поболтать с сыном наедине. Общение с ним она называла мгновениями материнского счастья. Её старший сын Ричард был сдержан, покладист; она, разумеется, любила и его, но всегда восхищалась милым сердцу Можером. Его бунтарский дух почему-то вызывал у неё восторг, хотя и не всегда доставлял удовольствие. Ричард, конечно, почитал её, но редко называл матерью; младший же беззаветно любил, она видела это, и всегда с радостью целовал её и преклонял перед ней колена, но не в надежде что-то выпросить или перетянуть на свою сторону, а просто из любви, благоговения перед матерью. Её материнское сердце млело от радости за сына-великана, и она, прекрасно зная, что он порою груб с женщинами, резок с мужчинами и временами непослушен ей, всегда всё ему прощала, припоминая, что таков и его отец.
Теперь она, стоя у одной из пилястр[4] на выходе из зала, с умилением глядела на сына со спины и думала, что болтовня придворных на этом не закончится. Сейчас он отправится с ними в обеденный зал, а потом они утащат его шататься по городу. Поэтому она, выйдя из своего укрытия, с улыбкой направилась к сыну и, окинув взглядом притихших придворных, взяла его за руку. Можер обернулся, увидел мать и тотчас припал поцелуем к её другой руке.
— Пойдём, — сказала Гуннора, увлекая его за собой вдоль галереи, — надо же и матери уделить немного времени. Нам никогда не удаётся побыть вдвоём. — Немного погодя она прибавила: — Меня радует, сын мой, что люди тебя любят.
— Но и я их люблю. Человек — недурное создание, если не глуп и не спесив.
— Догадываюсь, ты о церковниках.
— Матушка, вы же знаете, я всегда испытывал к людям этого сорта нечто вроде презрения.
— А как же монах? Тот, которого ты привёл?
— О, это примечательная личность. Он скорее похож на человека, нежели на осла, коли уж разговор зашёл о духовенстве. Он внимательно прочёл Библию и имеет собственное суждение как о нелепостях, которыми она пестрит, так и о тех, которые её писали.
— И ты согласен с ним?
— Да, — не моргнув глазом, твёрдо ответил Можер. — Монах на многое открыл мне глаза.
— Но я тоже читала Священное Писание и, признаюсь, не пойму, что могло вызвать в нём недовольство?
— Это потому, матушка, что вы пробегали строки глазами, а не умом. Он увидел изначальное уродство Церкви, затем её нравственное падение. Ведь о чём она заботится, прежде всего? Не о пастве, а об усилении папской власти и обособлении от мирян. Отсюда корни её вражды к человеку, взращённые Священным Писанием, которое учит способам обогащения за счёт ближнего.
— Так сказал тебе монах?
— Да, по дороге к дворцу. Он назвал себя... сейчас вспомню... иконоборцем! Говорит, какого чёрта заставляют людей молиться на эти картинки и кланяться им? Если уж человеку невмоготу пообщаться с Богом, пусть возденет руки к небу и воззовёт к нему, чем таращиться на разукрашенных уродцев в позолоченных рамках.
— В этом сказываются германские корни франков. Прежде, до христианства, они так и молились своим богам. Теперь на тех, кто молится на иконы, смотрят как на язычников.
— Этот монах, его зовут брат Рено, никому не молится и никого не признает. Говорит, едва прочёл Библию, проклял тот день, когда вступил в братство.
— Чем же так отвратила его эта священная книга от служения Господу, от каждодневных молитв?
— Тем, что она, по его словам, вовсе не Священное Писание, а сборник нелепых, выдуманных евреями легенд, своего рода пособие для начинающих мошенников, предателей и убийц. И сочинили её обманщики и плуты.
— Святые небеса! — подняла руки к груди герцогиня. — Да ведь этак он прослывёт безбожником, совратит и тебя.
— Среди франков многие не верят в Бога, половина норманнов вообще его не признает! Они считают это сказками. Я с ними заодно и уверен в своей правоте. Монах лишь укрепил меня в этом. Он умён, не чета богословам и прочей церковной братии, я собираюсь поучиться у него.
— Можер, сын мой, оставь ты это; чует моё сердце, этот монах доведёт тебя до греха.
— Я предпочитаю беседовать с честным человеком, который говорит правду, смело глядя в глаза, нежели с шарлатаном, который врёт на каждом шагу, стыдливо пряча при этом взгляд.
— Кого ты называешь шарлатанами?
— Духовенство. И это ещё мягко сказано.
— Но почему? Можешь объяснить?
4
Пилястра — колонна, одной стороной вделанная в стену.