Граница восприятия

Я жила в несовсем старом, но таком районе, который никому не нравился. Наверное, каждый житель подобных мест, во всяком случае в глубине души, так считает, но именно здесь оно было наиболее выраженно. Построенный во времена экономического подъёма, когда новые отрасли производства срочно нуждались в квалифицированных кадрах, он не был особо тщательно спроектирован. Вернее, мало кого тогда интересовала грамотная планировка. Ситуация выходила опасная, грозившая в скором времени задушить весь бум, потому и решения требовала срочного, бескомпромиссного. Лишь бы – лишь бы. Подешевле, по быстрее и по возможности проще. Так и получилось. Никого очевидные, если так можно выразиться, то дефекты, не смущали. Люди тоже хотели скорости.

Сначала здесь поселились, в большинстве своём, более-менее состоятельные семьи, но, как только появились первые следы развала конструкций и инфраструктуры, поддерживавшей необходимость в существовании района, общество тоже погрузилось в хаос. Часть заводов прекратили работу, изменив саму политику производства. Людей заняли машины. А общество… Не смогло оно выдержать натиска жадности? Цены падали и все старались рвать когти по мере возможностей, а те, кто их не имел, наоборот, приезжал сюда. Так и получилось, что в итоге…

Хотя, какой в подобных рассуждениях смысл? Ты и так знаешь, что получилось. Ты это видишь.

Я шла по коротким переулкам, под острыми углами врывавшимися друг в друга. Настроение было паршивое, поэтому проходить там, где в обычном порядке этого делать не стоит, мне было не страшно. По крайней мере до тех пор, пока не стемнело.

Ничтожная вероятность, что я кому-то вдруг понадоблюсь…

Нельзя сказать, что то место, где я была, совершенно непригодно для жизни. Если отбросить несущественные детали, то оно ничем не отличалось от десятков, а, может, и сотен подобных. Да, дома изрядно потрепались за долгие годы эксплуатации и местами встречались действительно сильно пострадавшие экземпляры, но дело было не только в них. Дело было ещё в людях.

Кучность, прилипающие вплотную друг к другу строения, из-за чего понять утро сейчас или вечер можно было только посмотрев на часы – в преобладающем числе случаев окна поглощали свет, а не заменяли необходимость в ламповом освещении, непрекращающаяся духота и шум, испарения – безусловно, постоянное воздействие подобного за весьма ограниченный отрезок времени вполне могло вывести даже самого спокойного и уравновешенного человека из себя.

Казалось, что улицы, мелкие переулки или даже полноценные дороги пересекались не под теми углами, а дома имели какую-то особую отвратительную геометрию и не тот цвет, но всё это лишь игра разума. Любой попадающий сюда начинает испытывать дискомфорт и неприязнь, однако мозг, в попытке объяснить такой непорядок, обращается не на те объекты.

Они обвиняют других… Одни утверждают, что виновато правительство, крупные корпорации и прочие «сильные мира сего», некоторые вовсе опускаются до частностей, называя конкретные имена и фамилии. Они говорят, что часто болеют из-за того завода, что имеет несчастье находиться рядом и, чисто гипотетически – считай очевидно точно – способен влиять на состояние окружающей среды. Я не стану утверждать, что он абсолютно безвреден, но это мелочи.

Взрослые мыслят по-другому. Не замечают очевидных вещей. Чуть-что сразу ищут виновных среди других, хотя мне доподлинно известно, что тут только их вина. От того для меня население делилось на три категории. Те, кто не имел возможности изменить жизнь, те, кого всё устраивало и, наконец, большинство недовольных, однако не желающих прилагать усилия в надежде на чудо. Третья группа превалировала повсюду.

Я долго пыталась найти ответ на вопрос почему именно так и пришла к выводу, что людям просто не повезло здесь оказаться вместе. Они потеряли смысл, начав искать его в алкоголе, наркотиках и прочих опасных способах оказаться по ту сторону реальности. С каждым днём ситуация ухудшалась, пока не достигла точки невозврата – именно в тот момент, когда неспособные бороться со своими желаниями возвели себя в ранг жертв обстоятельств, а остальные согласились, или решили, что не к чему «мараться», знакомая мне часть города стремительно рванула в пропасть.

Снаружи, конечно, ничего не заметно. Город как город, ничего особенного. Впрочем, только для невнимательного взгляда. Для взгляда, не желающего обращать на неприятности внимание. Без разницы, является ли причиной этого его неприспособленность, или же сопротивление со стороны самого обладателя органа чувств.

Днём положение держится в пределах разумного. Родители ещё не вернулись с работы, а дети, по теории не способны испортить впечатление. С наступлением темноты происходят незаметные, но разительные изменения. Их не видно со стороны, но, подобно метастазам от раковой опухоли, они повсюду. Напряжение скачком возрастает до надкритического уровня. Дома, в различных заведениях, в кругу «друзей» – почти каждый старается выместить свою злость на ком-то другом. Складывается такое ощущение, что даже лампы начинают светить ярче. Ведь это другие виноваты, что мне плохо? Кто-то запивает горечь алкоголем, кто-то получает удовольствие от демонстрации собственной силы, но есть и такие, кто молча смотрит и старается извлечь из этого выгоду, продавая востребованный товар. Как на рентгене не видно маленьких объектов до тех пор, пока они не соберутся в единое целое, так и «грязь» никогда не концентрировалась в одном месте, предпочитая расползаться по переулкам равномерно, тонким слоем.

Никто не замечает ненормальности, поскольку в лице их всё в порядке и очень даже подходит под общее положение – незачем менять. А до тех пор, пока кто-то считает, что так и должно быть, ничего не изменится.

Нет, здесь не изменится никогда и не при каких условиях.

Один издевается над другим, другой над третьим и так далее. Никто не замечает, кроме того, кто стоит последним в цепочки. Вот они и не выдерживают. Не могут не смотреть.

Бесполезно прятаться, бессмысленно убегать – где бы они не оказались, в какое общество не попали, если ты слаб, то будешь уничтожен. Хочешь жить, хочешь стать богатым и успешным – иди по головам и не оглядывайся назад, стань эгоистом и будешь счастлив.

Это неизбежно. Это их лейтмотив.

Мне почти никогда не приходилось покидать «свой» район. Поле «действий» ограничивалось, в основном, дорогой от школы до работы и от неё до «дома» тривиальное название которого сохраняется только благодаря самому помещению и технической документации на него. Однако, это не единственные места, куда я могла пойти.

Район широкой полосой соприкасался с океаном. Многочисленные порты, обустроенные набережные… Всё это не давало возможности жителям насладиться прекрасными морскими пейзажами, которых, в реальности-то и не было. Нефтяные и масляные пятна радужных оттенков, плавающие по воде, вонь несгоревшего в котлах мазута и прочего дешёвого топлива кораблей, запах гниющих водорослей и дохлой рыбы. Я готова была поклясться, что в гавани не осталось и намёка на флору или фауну за исключением крайне выносливых видов водорослей. Возможно оттого к берегу никто не ходил, стараясь, наоборот, избавиться от шума гудков.

Но если знать, куда идти…

Я ползу в сторону старой пристани. Проскальзываю, мимо очевидно людных мест, использую обходные маршруты – не хочется, чтобы хоть кто-то имел хотя бы ничтожную, но всё-таки возможность знать, где я буду. Конечно, думать о том, что кто-то соберётся за мной следить откровенно граничит либо с паранойей, либо с высокой степенью самолюбия, но так мне было на порядок спокойнее.

Старая пристань числилась в разряде разрушенных до неприемлемой степени с тех самых пор, как я увидела её впервые, но по какой-то причине от реконструкции отказались, решив возвести новую прямо поверх неё. Начали – через полгода или около того периода, когда я не могла здесь находиться, остановились. Бросили на полпути. Понаставили заградительных сооружений в виде четырёх бетонных конусов, соединённых в одну конструкцию, образующую в вершинах тетраэдр, чтобы набегающие в шторм волны не разрушали полог берега. На том и успокоились.