Страница 12 из 18
– А по вечерам, когда темнело, все мы – весь отряд, двадцать человек – собирались у нас в столовой под навесом. Обсуждали итоги дня: кто как поработал, что предстоит сделать завтра... У нас ведь настоящая коммуна была: все, что мы зарабатывали, решили поделить поровну, без обид. Поэтому все и работать должны были изо всех сил. И никто не сачковал, не филонил, не отлынивал – стыдно было перед товарищами... Ну и как положено в коммуне, деньги у нас там хождения не имели... Да и покупать нечего было... А кому нужен был одеколон, или конверты, или зубная паста – просто брал из ящика с припасами... Ну и кормили мы всех до отвала... Я тогда даже иногда думала – всерьез ведь думала! – да вот он, настоящий коммунизм!... Может, мечтала я, такие же отношения – к работе, друг к другу – когда-нибудь наступят во всей стране? И каждый человек в Советском Союзе будет работать не за страх, а за совесть – потому что ему перед своими товарищами просто стыдно станет лениться?... А за свою работу – каждый будет получать бесплатно все, что ему нужно для жизни... И наступит настоящий коммунизм, о котором деды мечтали...
Мать иронично усмехнулась. Она смеялась над собой – молодой, наивной, глупой...
Потом продолжила, сменив тон:
– Ну, дальнейший ход исторических событий показал, что мои тогдашние мысли были не чем иным, как прекраснодушными мечтаниями... Наверно, для двадцати человек коммунизм еще можно построить... А вот для двухсот миллионов – не получается... Поэтому мы и дошли до жизни такой...
Настя слушала ее – и ждала. Она понимала, что пока материн рассказ не более чем предисловие, разбег на пути к главному. К тому, что она в действительности хочет рассказать – а дочь услышать: кто был ее отцом? Каким он был? Как у них все случилось? И почему у них не задалась жизнь вместе?
– Вечерами, – продолжала ностальгировать мать, – мы тогда все вместе сидели у костра. Пели песни. В основном неофициальные – тех авторов, кого потом назвали «бардами»: Окуджаву, Городницкого, Высоцкого... Впрочем, этих фамилий мы тогда и не знали... Просто пели под гитару – как народные песни...
Ирина Егоровна продекламировала:
– Стихи читали – Рождественского, Евтушенко, Вознесенского... «Свисаю с вагонной площадки – прощайте...» Молодыми все они, тогда, эти поэты, были... И мы – молодыми...
Глаза матери – обычно жесткие, стальные – повлажнели.
Настя чуть ли не впервые видела ее такой: размягчевшей, потеплевшей...
Ирина Егоровна вздохнула.
– Ну вот... Был там, в отряде, среди мальчишек один... Красивый, стройный... Он много старше нас был, на четвертом курсе учился. Пел под гитару как бог – свои собственные песни, хотя он об этом никому не говорил, но мы-то знали... И стихи читал. И был бригадиром у мальчишек на стройке. И все, что он ни делал, как-то очень изящно, ловко у него получалось: и кирпичи класть, и в волейбол играть, и плавать... Все наши девчонки по нему вздыхали... Звали его Эдиком...
– Так вот почему я Эдуардовна... – проговорила Настя.
Мать метнула на нее строгий взор, и Настя пожалела, что опять влезла со своим замечанием.
– Эдик, – продолжала Ирина Егоровна, – с самого начала стал оказывать мне знаки внимания. Красиво, ненавязчиво... То букетик полевых цветов протянет за ужином через раздачу... То споет специально для меня – он это, конечно, в коллективе не афишировал, но я-то понимала – по его взглядам: поет он именно для меня... Потом он стал по ночам, когда я дежурила, приходить ко мне на кухню. Помогал. Картошку чистил. Хохмил. Пел для нас. Точнее – для меня... И я, и напарница моя, Люська, третьекурсница, хорошо понимали, – что для меня... А еще она, Люська, – Люсьеной ее по-настоящему звали! – общежитская была и надо мной взяла что-то вроде шефства... Предупреждала меня: «Осторожней ты с ним, Ирка, с красавцем!... Поматросит – бросит...» Так в итоге и получилось...
Мать вздохнула.
Настя не могла поверить своим ушам: у нее с матерью происходит задушевный разговор! Ей, Насте, потребовалось столько испытать – а матери смертельно заболеть! – для того, чтобы у них впервые в жизни произошел откровенный, неназидательный разговор! Беседа на равных!
– ...Наконец, – продолжила Ирина Егоровна, – Эдик пригласил меня. Куда мы могли там пойти?... Кругом лес – и река. До деревни – два километра, до ближайшего клуба, где крутили кино, – десять... И вот однажды, в тот день, когда я отдыхала, после его работы мы просто пошли гулять – куда глаза глядят. Бродили вдоль Енисея... Смотрели на звезды... Млечный Путь на полнеба... Один раз даже спутник увидели – и все гадали: советский он или американский... Решили, что, конечно, советский... А Эдик стихи мне читал, хохмил... Словом, все у нас с ним было, как у тебя с твоим, – лицо матери перекосила гримаса отвращения, – Арсением чудным... – И добавила зло: – Романтика!...
Потом мать сделала паузу и произнесла совсем иным, тихим тоном:
– Влюбилась я в него...
Настя смотрела на пожелтевшее, исхудавшее лицо матери и думала: «Почему – ну почему этот разговор не состоялся у нас раньше?! Когда я была девочкой – молодой, совсем юной? Неужели мать боялась, что я чего-то не пойму? Или – пойму неправильно? Или она уронить себя в моих глазах боялась?... Почему мы впервые в жизни начали с ней разговаривать только сейчас? Когда, судя по всему, стало уже слишком поздно для того, чтобы нам понять друг друга? Подружиться?...»
– Ну а что было потом – ты сама легко можешь себе представить. – Голос матери построжел. – Объятия, поцелуйчики... А позже случилось и все остальное... Я его, дура, любила... И совсем уж думала, что...
Мать остановилась и горько махнула рукой.
– Он... Он был твоим первым? – тихо, осторожно спросила Настя.
Ирина Егоровна не осадила дочь, как того втайне опасалась Настя. Она внимательно посмотрела ей в глаза и строго сказала:
– Нет. Не первым.
– А... – начала пораженная Настя. Она хотела выпалить: «А кто же им был?»
Но мать оборвала ее: