Страница 17 из 21
А потом ее яркий голос пропал вместе со светом, лампами и чемоданом. А Кинг Конг нашел свою красоту во мраке выключенного телеэкрана
Все огоньки потухли, даже черные звезды.
«— Я боюсь», — сказала я вслух или у себя в голове, хватаясь руками за ковер. Сидела не вдвигаясь. Время на белых часах больше не отсчитывалось, свет не мигал, а звезды не падали быстрее, чем я успевала загадать свое желание.
От меня пахло потом, руки дрожали.
— Мне страшно. — Лампа больше не загорелась. Здесь нам обоим было некого бояться кроме самих себя.
«Ты летишь Юми, ты летишь».
Папа подбрасывает меня в воздух и отпускает руки.
Его больше нет.
«Я лечу, папа, я лечу».
Нет, я падаю, Саймон, падаю.
«С твоей стороны было бы глупо идти со мной. Не боишься, что я один из них?»
«А стоит ли?» — Арчер. Парень с темными волосами, шрамами на руках. Его глаза пожирало пламя только что зажженной свечи.
Саймон не выключал свет. Он только говорил и говорил что-то, но я не разбирала слов или не хотела их разбирать. Тогда он вцепился рукой в мою кисть чтобы я перестала царапать пол.
— Кошмары - это мгновения.
Моя левая нога немного волочилась по полу.
— Не нужно бояться времени, которое так или иначе ускользнет от тебя.
Не снимая ботинки и свитера меня положили на кровать, поверх набрасывая тонкое покрывало.
— Мне тоже снятся, кошмары, они даже иногда происходят наяву, но не нужно так переживать.
Горячее дыхание отдало мне прямо в лицо, а в моих глазах стояли слезы, которых я не хотела видеть.
Жаль, я не смогла разглядеть его лица, но знала, что он улыбается. Он тоже не видел меня, но знает, что я всегда улыбнусь ему в ответ.
Его исцарапанная грубая ладонь коснулась моей головы, он пару раз провел ей по моим волосам в шутку приговаривая:
— У собачки заболи, у кошечки заболи, у мишки заболи, а у Юми не боли. — И на ту долю мгновения эта шутка подействовала покруче всех обезболивающих, которые только можно было бы раздобыть.
Жалко, что эффект держался не долго. Я по-прежнему не находила себе места, ворочалась, чуть не упала с края кровати, зацепилась за одеяло и подтянулась наверх. Во мне бились два сердца. Одно отбивало чечетку в груди, другое тяжело пульсировало в голове.
И бетонные стены, окружившие безоружных нас со всех сторон, снова начинают сдвигаться.
"Хочу домой" - первое и последнее, что пришло на ум. Больше не возникло никаких мыслей, ни доводов, ни противоречий.
Выключатель просто сломался, застывает на месте, а Саймон откинул одеяло в сторону и взял меня за руку.
— До землетрясения Поло сказал мне одну вещь, когда я был в отчаяние. — Другая его рука лежала на моих волосах, а голова с немного отросшими темными волосами медленно опускалась на подушку. — И теперь я говорю ее тебе. — Я смотрела на него, слегка приподняв край одеяла. Еле как стянула рубашку из-под свитера и укутала плечи. Сомкнула глаза, но все равно не смогла заснуть. — Он мне сказал: "Я живу в настоящем, потому что каждый день хорош для смерти". Так и ты, Юми, попробуй жить сейчас
______________________________________________________
Холод щупальцами пробирался по одеялу, подкрадываясь к моему телу. Странно, но я не заметила того, как всю ночь дрожала во сне.
Проснувшись, я сползла с кровати, небрежно набрасывая на свитер рубашку. Саймон еще спал, устроившись на левом краю кровати.
— Эй, — моя рука несколько раз потрясла его за плечи, парень потянулся. Рыжий луч света горящей лампочки заиграл на его лице. Парень зажмурился и прикрыл глаза рукой.
— Уже что утро? — Спросил он у меня.
— Я не знаю, — тихо ответила, я не посмотрев на часы.
У нас не было ни будильника. Ни телефона. Нет телевизора, радио, только старая лампа на деревянной тумбочке.
Вчера, я весь вечер смотрела в пустоту и улыбалась, когда лампа снова начинала искриться.
После первого дня, проведенного в лесу, нам больше не понадобился фонарик. После четвертого я перестала скучать по своему городу. Мы больше не нуждались в телефоне, деньгах и компьютере.
И нам нужно было это землетрясение, чтобы деньги перестали цениться. Нам нужна была катастрофа, на которую каждый свесил бы всю неудачу своей жизни.
Утренние новости, чашка горячего чая поутру. Мягкая постель и освежающий душ. Все это осталось далеко позади. Я не помню, когда последний раз ела что-нибудь, нормально спала. Жесткие пружинные матрасы, душ из которого льет только кипяток — все что мы имеем.
Пустая бутылка воды в рюкзаке, спальный мешок, ножик, сломанный фонарик, две пары грязной одежды. Наши вещи аккуратно сложены в рюкзак. Мы люди, пережившие войну, после которой не осталось ничего, кроме груды костей. Хотя это была не совсем война, да и не кости.
______________________________________________________
Раннее утро. Нарастающий в силе стук в дверь. Щелчок. На пороге стоит он. В джинсах с кровавыми отпечатками, грязными волосами с развязанными белыми кроссовками, шнурки от которых волочатся по полу. Он касается своими исполосованными шрамами ладонями двери, приоткрывая ее. По его лбу ручьями стекает пот, а по лицу с распухшими и намазанными чем-то белым шрамами стекает пот. Чистые немного посветлевшие на свету курчавые волосы торчат в разные стороны, в них застряли клочки какой-то бумажки.
Я вспоминаю, как сутки назад стирала багровую кровь с его головы голыми руками, как убежала от трупа мужчины, валяющегося в горе мусора, сброшенного на обочину. Отдельные моменты уже почти не вспоминаются, они разлетаются, как те стаи птиц, услышавшие наши голоса. Мне хорошо запомнился Арчер, лежащий на асфальте с разбитой головой, который имел больше всего сходств с мужчиной с обочины, чем любой из нас. Это была именно та схожесть, от которой волосы на голове становятся дыбом. От одного его вида меня воспоминания переносят обратно. На пустынные голые улицы с гуляющим по ним ледяным ветром. В прогулку между разрушенных разбитых домов. И знакомство с зазеркальной девушкой. Семнадцать прожитых лет, без одной минуты в могиле. С парнем, принявшим вид багровой лужи крови на асфальте.
«Все будет хорошо...», — сказал бы он, если бы мог отлепить свое тело с асфальта.
Покажите мне того, кто еще раз скажет: «Все будет хорошо», и я влеплю ему хорошую оплеуху.