Страница 84 из 92
кандалах на самолёт ведут. Пусть об этом весь мир узнает, но с места без того,
что вы вынудили меня выпить, я не сдвинусь!
Присутствующие при этом монологе и ни слова не понимающие
«опричники» всё же догадались, что этот порывистый в движениях седовласый
господин чем-то весьма недоволен, и на всякий случай придвинулись к нему
поближе.
- Не напирайте, не напирайте, - попытался отодвинуть их литератор. –
Лучше вот это наполните, – и он пощёлкал согнутым пальцем по стенке
плоской фляжки. Ферштеен или нихт?
- Хорошо, ваша просьба будет удовлетворена, только прекратите кричать
и паясничать, – сказала таможенница-антитеррористка.
- А я не кричу. Я – взываю к справедливости. И вообще жизнь – это не те
дни, которые прошли, а которые запомнились. И поэтому я хочу сохранить о
вас, о вашей службе и аэропорте хорошее воспоминание.
Вздохнув, тонкогубая брюнетка, перейдя на немецкий попросила одного
из парней сопроводить русского к магазинам беспошлинной торговли и
приобрести ему 300-граммовую бутылку коньяка.
- А вот этого не нужно, - придержал рукой парня литератор. – Для меня
принцип важен. Вот вы согласились компенсировать нанесённый ущерб, и я
уже доволен. Баста. Или как там, по-вашему? Короче, коньяк я сам себе куплю.
Давай, дозванивай меня своим кипятильником, а то ведь на самолёт опоздаю.
Парень вопросительно посмотрел на женщину, а та, устало улыбнувшись,
по-немецки сказала:
- Пропустите его. Пусть идёт.
Встреча главного культуролога Дюссельдорфа и писателя из Потсдама
была бурной и радостной. Наблюдая за ней со стороны можно было подумать,
что эти два упитанных, гладких, громкоголосых мужчины знакомы не двадцать
минут, а с детства и не виделись вечность.
Вот так, не умолкая, но говоря каждый о своём, путь до Москвы они
преодолели совершенно для себя незаметно.
Хранитель русского очага культуры, который, если ему верить, всё ярче
разгорается на берегах немецкого Рейна, рассказывал о том, какие
удивительные стихи и музыку пишет его жена, как это дивное её дарование он
использует в спектаклях и мечтает о постановке многоплановой оперы с
супругой в главной роли. И не где-нибудь, а в «Метрополитен-опера»58.
А литератор в той же звуковой тональности и ритме, делился
воспоминаниями, как работал главным врачом футбольной команды «Зенит»,
как однажды из города Душанбе они летели в Алма-Ату, и как самолёт попал в
самый эпицентр грозы. Весьма образно он живописал, как по потолку змеями
вдруг заструились молнии, а от электрических разрядов в салоне запахло
порохом. Как насмерть перепуганные пассажирки восточной наружности
бросились к дверям и стали пытаться отворить их. А потом из кабины выскочил
лётчик и с криком: «Мочи их, а то разгерметизируемся и рухнем!» стал вместе с
писателем, который тогда был врачом, расшвыривать женщин, стариков и
детей.
- Прямо как Путин террористов в сортире, - вставил культуролог.
- Может быть, - кивнул бывший врач, а теперь писатель-сатирик со
статусом беженца, – Но согласись, что жизнь – это профессия, поэтому и
выживают только профессионалы. Но вот с того самого дня я стал бояться
летать, пока совершенно случайно не накачался коньяком в буфете и в
полубессознательном состоянии не очутился на борту самолёта летевшего в
Горький.
- Теперь это - Нижний Новгород, проявил осведомлённость культуролог.
- Да, - согласился писатель, - а мы живём в Германии. И вообще солнце
восходит на востоке.
- А заходит на западе, - с неожиданной грустью в голосе откликнулся его
новый друг.
«Родные и добрые лица, голубоглазые в
большинстве!»
В Шереметьево-2 мы прибыли первыми. Встретили нас с шиком, почти
как правительственную делегацию какого-нибудь небольшого и не слишком
гордого африканского государства. То есть, минуя всякие формальности и
проверки багажа, особым коридором нас провели в особую комнату с огромным
плоским телевизором, уютными диванами, свежими газетами, столиком, на
котором стояла минеральная вода и печенье, а рядом – улыбающаяся девушка
в ладно подогнанной синей юбочке и белой кружевной кофточке. Там-то,
58 Ведущий оперный театр США.
попивая кофе, мы и стали дожидаться дюссельдорфцев, чей самолёт прилетал
позже.
Время тянулось медленно, так как всем хотелось увидеть Москву.
Наконец, в дверном проёме возникла розово-ехидная физиономия писателя
Рудика и постно-уставшее лицо культуртрегера Вячеслава.
Выскочив вперед, писатель заключил меня в объятья и, уткнувшись в
плечо, неожиданно зарыдал:
- Я так рад встрече! Так рад! Мне было очень одиноко в самолёте,
который вёз меня в неизвестность!
- Во, даёт! – потрясённо вымолвил культуртрегер. – Это ему-то было
одиноко! Да он весь самолёт на уши поставил. Его вообще на борт не хотели
впускать. Ладно, пусть порыдает, а мы давайте знакомиться.
Поочередно протягивая руку каждому и перечисляя
свои
многочисленные титулы и звания, в том числе и мне, хотя мы с ним были
знакомы ещё со времён, когда он служил солистом в ансамбле Туркестанского
военного округа, а я работал в ташкентской «Вечёрке», главный лоббист
русской культуры в Германии, оглядевшись по сторонам, поинтересовался:
- Простите, а где же наш руководитель? Он что, не прилетел? Где мы его
увидим?
- Он уже вас ждёт, - неожиданно вынырнул из-за его спины юноша в
строгом тёмном костюме, белой рубашке и при галстуке. – Мне поручено
сопровождать вас.
- Сопровождайте, - милостиво разрешил несгибаемый патриот-
антикоммунист.
- Но вы не ответили, где нас ожидает руководитель нашей
неправительственной делегации? – снова задал вопрос Вячеслав.
- В «Президент-отеле», - с особым выдохом сказал молодой человек, -
разве вы не в курсе?
- Это – серьёзный отель, - наконец-то подал голос лидер главной
организации российских немцев.
- А что, разве мы его не достойны? – приосанившись и ещё более
посерьёзнев лицом, то ли спросил, то ли констатировал факт покоритель
«Метрополитен-опера».
- Простите, кого вы имеете в виду – отель или нашего руководителя? –
обернулась к нему художница.
- Обоих, обоих он имеет в виду, - пробурчал патриот-антикоммунист.
И все мы двинулись к выходу, но без вещей – шустрые ребятишки из
местной обслуги уже погрузили их в багажное отделение новенького
микроавтобуса, который и помчал нас в сторону гостиницы, именовавшейся
раньше «Октябрьской».
В Москве я не был давно. Лет эдак пятнадцать, и поэтому многое было
мне здесь в новинку. Например, присутствие на дорогах большого количества
гаишников, причём не сержантов, а исключительно офицеров. Неожиданно
вспомнился Лондон. Когда я впервые в нём очутился, то более всего поразился
огромному количеству снующих по тротуарам английской столицы африканцев,
индусов, арабов, пакистанцев. Их, как показалось, было там даже больше,
нежели в Германии турок, курдов, албанцев и афганцев. Ну а вот Москва
удивила милиционерами, переименованными вскоре в полицейских. Они,
казалось, были всюду.
Этим своим наблюдением я поделился с коллегами и сопровождавшим
нас юношей в строгом костюме.
Коллеги промолчали. Только несгибаемый патриот-антикоммунист
невнятно пробурчал: «Милитаризм возрождается». Но кроме меня, его никто не
услышал. А молодой человек, добродушно улыбнувшись, пояснил:
«Правительственная трасса. В остальной же Москве всё, как у вас».
«Посмотрим», - снова буркнул сидящий по правую руку несгибаемый
Константин Михайлович.
…На мраморных ступенях «Президент-отеля» с распростёртыми