Страница 72 из 92
… Получилось. Уже двадцать с лишним лет я живу в Мюнхене. А вот
Груббер (немцев, напомню, ни в Прибалтике, ни в Калининграде во времена
СССР не прописывали) прорвался в Калининградскую область. Там он купил
старинную немецкую усадьбу. Точнее то, что от неё осталось. Потом,
поднакопив денег, реставрировал дом и пристройки, создал транспортную
фирму, нанял человек семь работников. Только вместо сыновей у него родилась
ещё одна дочка. Но он не расстраивается - кенигсбергскую землю поливают
своим потом два его зятя – немец и русский.
Усадьбу, фирму, родственников Груббер называет не иначе как
прообразом будущей Германо-Российской Федерации. А на подначки
скептиков, мол, невозможно в одну телегу впрячь коня и трепетную лань,
радостно хохочет, указывая при этом на зятьев: «Который лань из них?! Оба -
пферды! Попробуй лучше отгадай, который из них русский, а который - немец».
И ведь действительно не отгадаешь: оба светловолосые, мускулистые,
белозубые и в присутствии тестя одинаково молчаливые.
Вспомнил же я о Груббере, нашагивая километры по тротуарам
Фрайсинга и, разглядывая аккуратные, будто со средневековой литографии
домики, потому что он всё ещё мечтает возвратить калининградским городкам-
местечкам исконные имена, а улицам-домам готическую строгость линий и
немецкую опрятность. Но нужно ли это? И если нужно, то кому кроме
Груббера? Потомкам прусских немцев? Может быть. А вдруг кое-кто из них,
если не большинство, захотят после этого возвратиться? И что в таком случае
будет делать Груббер со своими зятьями, дочками, женой, внуками, семью
работниками, дюжиной автобусов, коровами, овцами, гусями? Ведь наверняка
его попросят освободить обихоженную усадьбу с прудом, японским садом,
финской и русской банями, двухэтажным домом, на фасаде которого красным
кирпичом выложено готическими буквами Villa Erika. Уж больно хорошо здесь
и наверняка объявятся потомки тех, кому принадлежал и этот участок, и эта
вилла в двух километрах от балтийского побережья, и пять мачтовых сосен, что
гренадерами вытянулись у русской бани, сработанной Грубберовскими
зятьями. Что скажет он им на своем швабском диалекте? Мол, простите,
извините, но это теперь моё. Несерьезно. По крайней мере, с моральной, да и
юридической точки зрения. Хотя, конечно, можно попробовать найти
компромисс.
… Поднявшись на холм, тесно застроенный церковными зданиями,
опоясанными местами чугунной, местами кирпичной оградой с сохранившимся
кое-где рвом и крепостной стеной с замурованными бойницами я оказался на
смотровой площадке, откуда открывалась панорама города. Время близилось к
полудню, но туман столь частный в этих местах по утрам осенью, не рассеялся
и Фрайзинг неожиданно напомнил мне Калининград. Особенно, если смотреть
на его центральную часть с реставрированным кафедральным собором от
подножья уродливого 16-этажного здания недостроенного Дома советов,
возведенного на месте взорванного в конце 60-х прошлого века Королевского
орденского замка.
Интересно, подумал я, как бы выглядел Фрайзинг, окажись он в качестве
трофея в составе России? А Польши? Хотя, как говорят в таких случаях, хрен
редьки не слаще. Но Россия всё же предпочтительнее. В ней можно мечтать о
Германо-Российской Федерации, о которой мечтает Груббер. И не он один. В
Калининграде, даже общество есть, озадаченное сближением двух народов
вплоть до объединения и состоит оно на 80 процентов из русских.
Ещё раз, окинув взглядом приглушенный туманом Фрайзинг я медленно
стал спускаться по выгнутой дугой Клостерштрассе в направлении ратуши, у
которой договорился встретиться с дамами.
Ну, где же эта самая пивоварня, в которой оттягивались святые отцы? –
размышлял я, поглядывая по сторонам и продолжая удивляться совершенно
нереальной мультипликационной красоте домов, палисадников, скамеек,
почтовых ящиков, ажурных оградок и всего прочего, включая местных жителей,
в большинстве облачённых в национальные костюмы. Снова вспомнился
Груббер, точнее его любимая сентенция: «Нужно любить жизнь, а не её
бледное отражение в картинах, музеях, фотографиях». Во Фрайсинге, судя по
всему, жизнь не просто любили, здесь её - обожали…
- А вот и мы, - сказала жена, возникнув в дверном проёме бутика
дамской одежды. – Ну что нашёл самую древнюю пивную?
- Представляешь, не нашёл. А ты, вижу, Инессу потеряла.
- Она здесь. Расплачивается. Держи сумки, и давай перекусим где-
нибудь.
- Где-нибудь не годится. Нужно только в самом древнем ресторане, а
лучше - пивной.
- Здесь всё древнее. Не ошибешься. Давай быстрее. Я хочу местных
белых сосисок. А здесь, как и в Мюнхене, их подают только до обеда.
- Но я их не люблю.
- Не важно, - успокоила жена, - зато Инесса их не пробовала.
Представляешь!? А ты можешь свой любимый ростбратен взять или местную
форель... Кстати, рыбу лучше. В ней меньше холестерина и вообще…
Договорить жене помешала Инесса Степановна, в каждой из рук которой
было по два объемных пакета, а на лице застыло сомнение.
- Дорогие, я вся в нервическом состоянии, - сказала Инесса Степановна.
– Вот накупила, а нужно ли мне это? А вдруг не подойдёт?
- Ты же мерила, - успокоила её жена.
- Не в смысле размера, а в смысле цвета. Я забыла, какой цвет будет
модным в этом сезоне. Зелёный с бежевым…
- Между прочим, выдача белых сосисок заканчивается, - сказал я.
- Ну, конечно, мы же хотим угостить тебя белыми баварскими сосисками.
Оказывается, ты их не пробовала и это ужасно!
- Ну как же я их не пробовала, - обиделась Инесса Степановна. – Что же
я чукча какая-нибудь? Конечно, пробовала.
- Но не во Фрайзинге, - нашлась жена.
- А разве они здесь другие?
- Спрашиваешь?! Конечно другие.
Ресторан Вайнштефан, который мы выбрали потому, что стояли рядом,
оказался именно тем местом, о котором мечтает немного уставший, в меру
голодный, испытывающий жажду путешественник.
Меню, что подал официант, похожий на Александра Цекало, было
кратким, лаконичным, а главное истинно баварским: швайнхаксе, айсбайн,
вайсвурст, то есть, свиная нога по-баварски, свиная рулька с кислой капустой и
белые сосиски, состоящие на три четверти из телятины и на четверть из
свинины, которые 22 февраля 1857 года изобрёл мюнхенский повар Мозар
Зепп, карп в глинтвейне, естественно, форель и естественно пиво, которое нам
подали в запотевших литровых массах50, и которое даже не хотелось
закусывать, до того оно было великолепно.
Но всё прекрасное рано или поздно заканчивается. Завершился и наш
праздник, и мы отправились домой.
Какое-то время все молчали.
- Вы обратили внимание, какая круглая голова у официанта? – спросила
Инесса Степановна.
- Это который нас обслуживал? – уточнила жена.
- Да. Он ещё похож на какого-то русского артиста.
- На Цекало, - подсказал я.
- Точно. На Александра Цекало. Но вот на Каринку Карлицу похож
больше. Хотя голова у Цекало меньше, а ноги длиннее, чем у Карлицы.
- А кто это Каринка Карлица? Тоже актриса?
- Ещё та актриса, - хмыкнула Инесса, – аферистка она, врунья и воровка.
Неужели не знаешь? Не верю! Её все знают.
- Чем она занимается?
- Втирается в доверие, морочит голову, рассказывает, что родилась в
Москве, что преподавала там немецкий язык в элитной школе, что пианистка,
театралка, что по жуткой любви вышла замуж за немецкого архитектора,
отказавшись от выгодной партии с известным швейцарцем, а сама тем
временем высматривает, что у тебя спереть…
- Она домушница? – спросила жена