Страница 71 из 92
- Потому что акул поедает.
- Да он всего раз в месяц и готовит этот суп. Ну, два раза. Может три. Не
больше. И только плавники, а не всю акулу, как ты придумал.
- Смотри, Инесса, американские природозащитники тебя предупредили, а
уж ты сама делай выводы. Хочешь внуков – отвадь зятя от этой пагубной
привычки. Пусть на траву налегает – на киндзу, петрушку, кутем, укроп,
райхон… Но все это в качестве приправы. Главное – хаш! Он как, вообще, к
хашу относится?
- Оставь Инессу в покое, - перебивает жена, - во Фрайзинг въезжаем,
видишь, сколько медведей.
Действительно медведей была много, а всё потому, что у каждого
баварского города есть зверь или птица, выполняющие роль тотема. В Мюнхене
это лев, В Гармише – корова, В Аугсбурге почему-то носорог, в Ульме –
воробей, а вот во Фрайзинге – медведь.
То ли в VIII, то ли в IX веке, как гласит легенда, местные монахи захотели
получить у Папы Римского дозволение пить пиво в пост. Ну и повезли ему пиво
на дегустацию, а в качестве транспортного средства решили использовать
медведя. Почему не лошадь или осла история умалчивает. Может в то время
вокруг этого самого Фрайзинга медведи стадами бродили? Не знаю.
По одной из версий, увидев вьючное животное, на котором ему доставили
пиво, Папа до того был потрясён, что разрешил не только монахам Фрайзинга,
но и всей Баварии пить пиво в любое время года. По другой версии пиво пока
его везли на медведе, прокисло. Папа попробовал, скривился, плюнул и
разрешил пить монахам «эту гадость» когда они захотят. В итоге пиво в Баварии
пьют всегда и везде, а в пост варят особо плотные и крепкие сорта. Ну а
медведь, что естественно, стал символом Фрайзинга и украсил его герб.
В городе мы разделились. Женщины непременно захотели совместить
полезное с приятным, т. е. гулять таким образом, чтобы не пропустить ни один
из бутиков. Я же решил ограничиться приятным и, прежде всего, найти ту
самую пивоварню, в которой монахи варили янтарный напиток ещё в 1040 году.
То есть, задолго до основания Мюнхена, в котором я теперь жил и где уже
третье столетие устраивают всемирные фестивали пива, именуемые
«Октоберфестами».
Неспешно я двинулся по узким, местами уложенным булыжником
тротуарам, разглядывая дома, фасады которых были очень похожи на
декорации спектакля, виденного мною лет семь назад в Баварском
государственном театре.
Странно, - размышлял я, – название пьесы забылось, сюжет – стерся из
памяти, а вот декорации запомнились. И ещё запомнилась реплика одного из
героев: «Не учите бабушку, как пить сырые яйца».
Глупая в принципе реплика, выпархивая из запасников моей памяти,
неожиданно зацепила ещё одно воспоминание, связанное с другом юности
Виктором Груббером.
У обоих у нас и деды, и отцы были с Украины и поэтому мы считались
украинскими немцами. Конечно, для подавляющего большинства населения
бывшего СССР мы были просто немцами. Причем, поволжскими. Но я с
Груббером знал, что к Волге ни мы, ни наши предки отношения не имели. Так
же, как, допустим, кавказские, крымские или прибалтийские немцы. И ещё мы
знали, что до Второй мировой войны на территории нынешней Украины
существовали немецкие автономные районы, работал немецкий театр, да не
один, выходили газеты на немецком языке, печатались книги, а потом всё это
сгинуло. Правильнее – испепелилось. Часть наших земляков, развеянных
войной, осела вначале в Германии, откуда в 1945-50 годах минувшего века
просочилась в Канаду, Австралию, Аргентину, США... Большинство же при
активной поддержке оккупационных войск Англии и Америки было отправлено в
сибирские и североказахстанские лагеря на вечное поселение. Наши с
Груббером родители попали во вторую группу, и это нас сближало.
Когда на излете существования СССР надежда восстановления
республики немцев Поволжья стала обретать реальные очертания, Груббер,
посомневавшись, решил переезжать в Калининград. «Эта земля нам ближе, -
говорил он. – Она роднее, чёрнозёмнее, немецким потом и кровью
пропитанная. Ну, подумай, что мы будем делать среди «волжанцев»? Они же
нас за своих не держат. А индейцами в США быть не хочется».
- Надеешься, что Калининград немцам возвратят или для нас
автономную республику там организуют? – спрашивал я Груббера.
- Переименовать Калининград в Кениг может и переименуют, а вот
немцам не возвратят, - без капли сомнения отвечал Виктор. И тряхнув головой,
присущим только ему и покойному Андрею Миронову манером, будто
отбрасывая волосы со лба, продолжал: - Поляки не позволят. Им же тогда свою
Речь Посполиту упразднять придется. Калининград ведь - кусочек, а главный
шмат Восточной Пруссии плюс Силезию Сталин полякам подарил. Поэтому
если Кремль Калининград вернёт, то придется Варшаве остальную Пруссию
отдавать. По-другому не получится. Что же касается автономной немецкой
республики или области, то тоже не верю. Граница там. А на границе те жить
должны, кому центр, как себе верит… И все же сердце моё на Балтике, а не на
Волге.
Вопрос переезда на жительство в ФРГ мы с Груббером не обсуждали. В
советские времена на это могли рассчитывать только те (в данном случае речь
о немцах), кто имел в Западной или Восточной Германии родственников первой
степени. То есть, отца, мать, родных сестер или братьев. У нас же с Груббером
там жили исключительно родственники второй и третьей степени. Поэтому тема
Калининграда была для нас весьма актуальной. Другое дело, что немцев ни
там, ни в соседней Прибалтике в советское время не прописывали. Но оба мы
не сомневались: прорвёмся.
Ландшафт Калининградской области, о чём я теперь могу судить,
побывав там и пожив в Германии, конечно, был немецким. Особенно, если
смотреть на её городки, с непременным остроконечным шпилем кирхи,
взлетающими из-за гряды двух, трёх этажных домов, крытых красной
черепицей, на разноцветные квадраты и прямоугольники полей, окруженных
изумрудными рощицами, на дороги, тесно обсаженные старыми дубами и
липами - издали. Только приблизившись, ты видел незаживающие рубцы
советской власти, кровоточащие язвы запустения и понимал, что перед тобой
не Фишхаузен, а Приморск, ни Пиллау, а Балтийск, ни Тильзит, а Советск…
Новые хозяева этой земли, отправленные сюда по разнарядке из российских и
белорусских областей сразу же после войны, чувствовали себя
временщиками. Устойчивый слух, что в 1995-м Калининградскую область
отдадут Германии (вначале под ней подразумевалась ГДР), и что сюда
возвратятся старые хозяева, изгнанные в 1946, вселил в новых жителей
синдром вечно отъезжающих, у которых одна рука занята соленым огурцом,
другая - рюмкой, поднятой на посошок.
- Трудно в такой ситуации работать, - сказал Груббер, когда мы впервые с
ним проехали по области.
- Трудно, - согласился я.
И тогда Груббер, к вещему моему удивлению, вдруг взял и процитировал
строки из «Кавказского мелового круга» Бертольда Брехта:
Всё на свете принадлежать должно
тому от кого больше толка, а значит,
дети – материнскому сердцу, чтобы росли и мужали,
повозки – хорошим возницам, чтобы быстрее катились,
а долина тому, кто её оросит, чтобы плоды приносила.
- Что ты этим хочешь сказать? – спросил я.
- То, что я и мои сыновья оросим эту землю своим потом.
- У тебя же две дочки. Откуда сыновья взялись? – удивился я.
- Здесь родятся, - без капли сомнения ответил Виктор. – Поэтому ни в
какую Германию, а уж тем более на Волгу я не поеду. Только в Калининград.
- Ну а я, пожалуй, в Германию, если получится…