Страница 63 из 92
– Никак, актёром стал?
– Если нужно, и актёром могу, – продолжал он веселиться, – а пока в
Комитете работаю.
И тут меня осенило: вот оно, моё спасение!
– Так ты в КГБ трудишься?
– А ты не знал? – удивился Севастьянов.
– Забыл, но это не важно. А где и кем, если не секрет?
Севастьянов на мгновенье задумался, потом как-то по-особому скосив
глаза в разные стороны, произнес:
– Чирчикское городское управление возглавляю.
– Тогда слушай и не перебивай.
Вкратце я изложил ему свою трагикомичную ситуацию, а в заключение
добавил: «Арестуй меня, скажи, что я шпион, диверсант, опасный рецидивист,
которого ты случайно и героически поймал, но проведи, ради Христа, на борт».
– Паспорт при тебе? – спросил Севастьянов. – Давай! Будь здесь! Пойду,
разыщу местных коллег, что-нибудь придумаем.
...Вылет самолёта задержали на тридцать минут. Все пассажиры давно
расселись по местам, когда мы с Севастьяновым подошли к трапу. Нас
встречали командир лайнера и старшая стюардесса. Севастьянов вместе со
своим удостоверением протянул какую-то бумагу. Глянув на неё, командир
согласно кивнул, а стюардесса шарахнулась в сторону. Кстати: именно ей
несколькими часами раньше, я предлагал взятку за устройство моего
безбилетного пролёта.
Ну а что было написано в той бумаге, я так и не узнал. И вряд ли когда-
нибудь узнаю. До Ташкента долетел бесплатно и без приключений. Я сидел за
47 Так в Узбекистане называют небольшие речки.
шторкой рядом с отсеком, в котором стюардессы извлекают из специальных
контейнеров пищу для пассажиров, курил (что остальным строжайше
воспрещалось) и играл с Севастьяновым в преферанс...
... Вспоминая всё это и слушая вполуха таможенника, я понимал, что
вторично встретить здесь, на краю Полесских болот, моего школьного товарища
маловероятно. Конечно, было жаль четырёхсот марок, отданных небритому
юнцу, но представив, как за строптивость меня высаживает, и как я
протискиваюсь сквозь плотные толпы жаждущих расставания с Родиной,
спотыкаясь о чемоданы спящих бродяг и многодетных матерей бреду неведома
куда – ужаснулся. Мне, как герою Александра Галича, захотелось заорать:
«Выбираю свободу!». И я едва удержался, чтобы не отдать таможеннику
оставшиеся 400 марок с мантышницей в придачу. Не знаю, как сейчас, а тогда,
в ноябре 1991 года, Брестский железнодорожный вокзал напоминал Одесский
порт из фильма «Бег». С той лишь разницей, что здесь не было лошадей. Да и
роль Хлудова меня мало прельщала.
– Эй, Василий, – раздалось в коридоре, – у тебя что, проблемы?
– Да нет, – отозвался таможенник, оказавшийся Василием, – всё гут.
– Давай тогда закругляйся...
... А ещё через двадцать минут уже польские таможенники, шипя, как
змеи, извлекли из-под китайских кальсон мантышницу, изготовленную на одном
из номерных заводов под Ташкентом.
В Варшаве сошел немытый спекулянт Серёжа. Тряпица, в которую был
завернут прицел, оказалась боевым и наверняка овеянным славой знаменем
какого-то танкового полка.
– Купи на память, – предложил Серёжа. Без всякой, правда, надежды, что
сделка состоится.
– С радостью купил бы, но вот танка нет.
– Будет! – заверил Серёжа и засеменил к выходу.
Потом настало утро, и я пил пахнущий отрубями чай, глядел на
проплывавшую за окном Польшу, где, как мне показалось, главным средством
передвижения была телега, а основным занятием людей, толкущихся на
станциях, – торговля.
В очередной раз, бросив квартиру, книги, мебель, друзей и врагов, я
ехал, по сути, в неизвестность. Я считал, что, получив «ауфнамебешайд»48, в
просторечии – «номер», правильно сделал. Не стал выпрашивать вызов на
постоянное место жительства в ФРГ у родственников, ставших (от долгого,
вероятно, нахождения на Западе) мифическими, а вначале отправил по
«гостевой» визе жену и дочерей. А теперь еду сам.
Вот так, попивая чаёк и покуривая, я и ждал встречи с Германией,
точнее, с германской границей. Конечно, это отдавало фантастикой, но я
надеялся увидеть тот строго охраняемый, как большинство границ, рубеж,
который отделяет эту страну от остального мира и обозначен пунктиром
пограничных столбов.
Рубеж этот я прозевал. Но что мы уже в ФРГ – почувствовал. Знаете, как
бывает: сидишь в незнакомой компании – и вот входит мужчина, тоже
незнакомый. Он в обычном костюме, обычных туфлях, и лицо у него самое что
ни на есть обычное. Но вы чувствуете – это человек из другого мира. Запах
очень хорошего одеколона и дорогих сигарет свидетельствует об этом лучше
всяких слов, разных перстней с бриллиантами и прочей чепухи.
48 Документ, удостоверяющий, что данному лицу разрешён въезд в ФРГ на постоянное
жительство.
... Вдруг перестал раскачиваться и постанывать на плохо уложенных
рельсах вагон, а за окном мелькнул светящийся рекламный щит. Потом поезд
остановился и долго стоял на тихой, ярко освещённой станции. А вот очередной
таможенник, чтобы перетрясти «мечту оккупанта», так и не явился. Но только в
момент, когда поезд выкатился за выходную стрелку, я понял, что граница с
Германией осталась где-то позади. Вскочив, я резко отворил окно. На меня
пахнуло едва ощутимым запахом дорогих сигарет и хорошего одеколона...
Спустя несколько лет я прочёл воспоминания профессора Уильяма
Додда, бывшего послом США в Германии в канун Второй мировой войны, и я
подивился схожести наших впечатлений. А впечатления у него от посещения так
называемого «Польского коридора», то есть территорий, вычлененных из
состава Германии и ставших составной частью новой Польши, были таковы:
«Грязные города, оборванные крестьяне и огромное количество детей. Как
только поезд пересёк Одер, мы очутились на немецкой земле. Деревни были
аккуратные и чистенькие, города – опрятные, а люди на железнодорожных
станциях оживлённые и хорошо одетые. Нигде не было видно ни грязи, ни
отрепьев. Да, разницу нельзя не заметить».
Не знаю, как сейчас в Польше, давно там не был. Наверняка многое
изменилось. Да и Германия уже не та, какой её увидел американский посол в
1936-м, а я в 1991-м. И это прекрасно. Жизнь продолжается.
2007 г.
Зависть – двигатель прогресса
Помню, перед тем как отправить эту историю в редакцию, я, как и
заведено, дал прочесть её главному герою.
— В общем, всё верно, — сказал герой. — Только, пожалуйста, уберите
мою фамилию.
— У меня есть правило, — возразил я, — не писать заметок, в которых
бы вместо фамилий людей, о которых рассказываю, стояли инициалы или
чужое имя. Журналистика — занятие конкретное и самое ценное в ней — факт.
— А литература? — спросил герой.
— Вот в ней главенствует, пожалуй, слово.