Страница 62 из 92
любитель подобного нижнего белья, но советским (простите, теперь уже
российским) поездам, вагоны в которых отапливались отнюдь не всегда, даже
при наличии топлива, не доверял. Тем более что мой переезд совпал с
очередными революционными преобразованиями на 1/6 части суши. А это, как
известно, не только митинги, шествия с плакатами и знамёнами, но и выбитые в
вагонах стёкла, перебои с топливом и электричеством, отсутствие кипятка,
наконец...
– Откройте! – зловеще произнёс небритый следопыт.
Вечность, а может того больше, трещал замок на бесконечной «молнии».
Наконец, сумка, похожая на огромную таксу из фильмов ужасов Альфреда
Хичкока, раскрылась. Сверху голубели кальсоны.
– Что это? – спросил таможенник.
– Кальсоны, – признался я без всякого ложного ханжества, – советские.
– А под ними?
– Тоже кальсоны. Но китайские.
– Шутки шутим?! – неожиданно кукарекнул хранитель последнего рубежа.
Точнее – не кукарекнул, а, как говорится, пустил петуха, не то из-за юношеской
ломки голоса, не то перенапряга голосовых связок в беседах с мне подобными.
– Я спрашиваю вон про то – круглое...
– А-а-а, это? – сказал я, посветлев лицом. – Это мантышница.
Позже мой краткосрочный сосед по купе, московский спекулянт Серёжа,
везущий в Польшу танковый прицел ночного видения, небрежно завернутый в
какую-то тряпицу, утверждал, что лицом я потемнел. «Это у тебя в глазах было
темно», – ответил я. «Зря в алкоголики записываешь, – обиделся Серёжа. – Это
у меня такая защитная система – при пересечении государственной напиваться
до умопомрачения. Во-первых, не шмонают. С пьяным возиться брезгуют. Во-
вторых, мне в таком состоянии никакой детектор лжи не страшен. А ещё, –
добавил он интимно, – я целый месяц перед загранпутешествием не моюсь».
«То-то вонища такая…», – обронил я. «Деньги не пахнут, – назидательно сказал
Серёжа. – И вообще: и у нас, и у них – любой труд в почёте».
– Достаньте! – приказал таможенник.
Путаясь в кальсонах, я извлёк аппетитно блестевшую алюминиевыми
боками мантышницу.
– Это ж кастрюля! – после некоторого раздумья констатировал
таможенный специалист.
– В некотором роде да, – согласился я.
Таможенник грустно улыбнулся. Может быть, в этот момент ему искренне
стало жаль отъезжающего. Точнее – пересекающего границу. «Ну, это же надо!
– читал я в его глазах. – 800 марок записал в декларацию, а кастрюлю, наивно
пытался провезти в ФРГ незаметно».
Укоризненно поглядывая на меня, он, молча, достал блокнот и выписал
квитанцию об изъятии 400 марок.
– Давай так, – предложил я. – Деньги пополам, а эту бумажку порвём.
– Всё можете себе оставить, – сказал таможенник, – но сойдите с поезда.
С такой суммой по закону не положено.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Как-нибудь в другой раз.
– Не понял?! – неожиданно посуровел таможенник, и сразу стал похож на
плакатного дядю, вопрошающего: «А ты записался в Красную Армию?!»
...Меня как-то ссадили в Грозном с самолёта, следовавшего по маршруту
«Одесса – Ташкент» с промежуточной посадкой в этом фантастическом городе.
Тогда он ещё не был разрушен войной и был действительно весьма
симпатичным. Ссадили в принципе правильно, ибо билет у меня был только до
Грозного. Но я надеялся, что смогу уговорить стюардесс за наличные оставить
меня на борту до Ташкента, где я тогда жил. Девицы были неумолимы.
Наличных не взяли и направили меня в грозненскую кассу. Мол, пока самолёт
стоит, купишь билет.
Касса была блокирована бородатыми дядями, усатыми тетями и
орущими детьми восточной наружности. Багаж остался в самолёте. Через
турникет обратно не пускали, а следующий рейс на Ташкент намечался через
два дня. Ужас, одним словом.
Огромные часы, установленные почему-то над входом в женский туалет
аэровокзала, показывали три двадцать пять ночи. И вот, когда их большая
стрелка продвинулась ещё на пять делений, и замерла прямо по центру
туалетной двери, ко мне подошел мужчина примерно моего возраста не то в
телогрейке, не то в фуфайке, в каких ходили слесари-ветераны
тепловозоремонтного депо, где начиналась моя трудовая юность, и в плотно
натянутой на глаза и на уши светлой в крапинку кепке.
Уставившись мне в глаза и расплывшись в счастливой улыбке, всем
своим рабоче-крестьянским видом он излучал неподдельный восторг. То, что он
малость «того», было видно. Но о чеченской или какой-нибудь иной опасности я
тогда не думал. Тем более что Гена Плетинский, собкор «Советской торговли»
по Средней Азии, и до, и после своего отъезда в Израиль многократно мне
говорил: «У тебя, дружище, изумительная способность притягивать
душевнобольных. Они буквально льнут к тебе, и что интересно, – поначалу
боготворят, а потом мечтают, как минимум, убить».
– Не узнаёт! Нет, совсем не узнаёт! – вдруг громко завопил кепастый.
– Простите, – ответил я с предельной вежливостью, стараясь не делать
резких движений, дабы ещё более его не распалить. – Давайте, поговорим
позже. А сейчас, поверьте, я очень спешу.
– Не узнаёт, не узнаёт, – маниакально твердил кепастый.– А если я
сейчас фуражечку сниму, да на тебя её надену, тогда узнаешь?
До отправления самолёта оставалось минут двадцать, и мои шансы
попасть на него теперь равнялись нулю.
– Вижу, задумался, – не унимался кепастый. – Так-так, кажется,
начинаем припоминать...
«Может, хряпнуть его по башке? – размышлял тем временем я. – Но
потом милиция, разборка... Вещи в Ташкенте обязательно сопрут...»
– Ну, а теперь, – сорвав с головы фуражку и расчёсывая пятернёй
короткий белобрысый ёжик, – вы, надеюсь, в состоянии узнать Сявого?
При упоминании этой дворовой клички в памяти неожиданно воскресли
городок детства Алмалык, школа № 11, где учился, улица Чапаева, на которой
жил, сай47, в котором ловил на «закидушку» маринок, литобъединение при
многотиражке «За цветные металлы», первый стакан вина, первая драка,
первая девушка и... Валера Севастьянов из параллельного класса, по кличке
Сявый.
Вспомнил также, как несколько лет назад кто-то рассказывал, что этот
самый Севастьянов стал работать в КГБ…
– Севастьянов, что ли?
– А то кто же?! – бросился на меня с объятиями Сявый.
– Откуда ты? Куда?
– Из нашего дома отдыха в Одессе, в Чирчик возвращаюсь.
– А зачем вырядился так? – тронул я его за рукав телогрейки.
– Что-то вроде репетиции, перевоплощения, так сказать, – загоготал
Сявый.