Страница 61 из 92
перечитывал «Собачье сердце», а ещё...
Завершить фразу он не успел, так как в очередной раз свалился на
мёрзлую, твёрдую как бетон землю. Но ничего с ним не произошло, впрочем,
как и с лежащим рядом Лёней, ибо оба они, словно тряпичные куклы,
наполненные опилками, падали негромко и совершенно для себя
безболезненно.
Наконец мне надоело страховать и поднимать их, и я возвратился в
квартиру — сообщить домой, что скоро буду. Едва положил телефонную трубку,
как со двора раздались истошные крики и какие-то приглушённые стоны.
Прильнув к окну, я увидел распростёртого на земле Экера и барахтавшихся на
нём Лёню с Шапирянцем.
Выскочив на улицу, я понял, что дело плохо, ибо Володя был без
сознания. На счастье, в это самое время кто-то из шапирянцевых соседей
возвращался домой и вызвал «скорую».
Ещё до её прибытия удалось восстановить картину произошедшего.
Трезвый, как стекло, Володя поскользнулся, упал, сломал руку и на какое-то
время отключился.
Когда его на носилках положили в машину «скорой», то туда же
попытались проникнуть чуток отрезвевшие Лёня с Шапирянцем, но их не
пустили. И всё же к утру, они пробрались в палату и выяснили, что когда в рот
снова потерявшему сознание Володе медики вставляли кислородный шланг, то
ненароком... выбили ему два зуба.
Но и на этом злоключения Экера не закончились. Оказывается, в Москву
он прилетел без медицинской страховки. Насколько это важно и что это вообще
такое — я тогда даже не подозревал. Поэтому был удивлен, узнав, что
Матрёшка, с целью возместить понесённые ими убытки, поклялась обязательно
сломать Экеру другую ногу и выбить минимум пять зубов. Но уже — в
Стокгольме.
Спустя сутки позвонил трезвый Шапирянц.
— Саша, ты поедешь провожать Володю в аэропорт?
— Так его уже выписали? — обрадовался я.
— В общем-то — да.
— И как, на такси?
— Нет, его «скорая» туда доставит, прямо к трапу. Он же в гипсе.
— А мы зачем?
— Ну как же? — удивился Шапирянц. — После всего случившегося мы
просто обязаны проводить его в последний путь.
— Куда?! — поёжился я.
— В смысле в Швецию. Ведь теперь Матрёшка навряд сюда его пустит.
... Когда машина вместе с Экером, санитаром, врачом и нами подрулила к
трапу самолёта, то мои приятели в категоричной форме заявили: «На борт
самолёта нашего дорогого Володечку понесём мы».
Медики спорить не стали, и носилки с обречённо взирающим в серое
московское небо Экером действительно понесли успевшие где-то «освежиться»
Шапирянц с Лёней. На самом верху трапа кто-то из них неожиданно
поскользнулся, и все кубарем скатились к исходной точке. Подбежали люди,
подняли их. На Леониде с Шапирянцем — ни царапины, а у совершенно
трезвого Экера перелом. На этот раз — ноги.
И хотя он очень просил отправить его таким, какой есть, пусть даже с
пятью переломами, его не послушали.
Пока делали рентген и накладывали гипс — самолет улетел. Поэтому в
Швецию он смог отправиться только спустя два дня. Правда, на этот раз никто
из родных или друзей его не провожал...
... Недавно я побывал в Нюрнберге, в гостях у живущего там Шапирянца.
Естественно, вспомнили мы и эту давнюю историю, а также её участников.
Леонид, к сожалению, отошёл в лучший мир. Его жена Ната уехала к
единственной дочке в Израиль. Володя затаился где-то на Скандинавском
полуострове, а Матрёшка, как выяснилось, возглавляет одно из крупнейших
шведских туристических агентств, работающих с Востоком.
Что же касается Шапирянца, то внешне он практически не изменился.
Разве борода поседела, да волосы на макушке стали реже. Ну а привычки — те
же. И преферанс также любит. Он говорит: «Конечно, мы хотели эмиготровать в
Канаду или в США, но не подошли с женой своими интеллектуально-трудовыми
анкетами. Поэтому, как еврейские беженцы (не уточняя при этом от кого
конкретно они сбежали) обосновались в Германии. Здесь хорошо, покойно.
Почти как в Швеции, о которой рассказывал Экер, но скучновато. А из
переживаний, то у нас на двоих оно одно осталось – судьба демократии в
России. Очень опасаемся, что красно-коричневые надругаются над Чубайсом,
Новодворской, Борей Немцовым, Ирой Хакамадой, Костей Боровым,
Шендеровичем, Кохом, конечно Егорушкой Гайдаром и закроют «Эхо Москвы».
Выслушав это его признание, я моментально вспомнил падения
Шапирянца на обледеневшую московскую землю зимой 90-го года. Ни руки, ни
ноги, ни спину он тогда не повредил. Это точно. А вот головой наверняка
ушибся. Причём крепко и не раз. Но где? Неужели в аэропорту, когда вместе с
носилками свалился с трапа самолёта? Впрочем, какое это теперь имеет
значение.
А сруб в 1-м Казачьем переулке всё такой же. И кажется, ничто не
властно над ним. В том числе и время. Но, как сказал Шапирянц, новые хозяева
собираются снести его и построить что-то необыкновенное, но чужое.
2002 г.
Кастрюля в кальсонах
В ноябре 1991 года, на самом гребне возвращения немцев на родину
предков, моё расставание с Россией было грустным. На границе в Бресте у
меня изъяли 400 дойчемарок. Правда, оставили еще 400, и это как-то скрасило
траурные мгновенья прощанья.
Таможенник был юн, плохо выбрит и непреклонен. Я же – простужен, с
температурой и крепнущим убеждением, что в очередной раз дал маху.
Накануне посадки в скорый «Москва – Цюрих» я услышал в российских
«Вестях», а затем прочёл в «Известиях», что демократические преобразования
в стране, наконец, коснулись и путешественников, едущих в ту сторону, где
закатывается солнце. Теперь они, а значит, и я, могли без всяких бумажек и
спецразрешений перевозить через границу до 600 долларов США или
эквивалентную сумму в другой свободно конвертируемой валюте. Я занял 300
марок у Виктора Гофмана. Того самого Гофмана, что возглавлял общество
немецкой культуры Калининграда, и у которого в 1990 году в Шереметьево
бойцы незримого фронта ровно за метр до «нейтральной полосы» вытащили
тысячу марок, заработанных им кристально честным – хотя и специфическим –
образом. А ведь тогда эта «тыща» была в России огромаднейшими деньгами.
Однако Гофман удар выдержал, и привычки зарабатывать твердую валюту не
оставил. Приплюсовав к ним свои 500 марок и прикинув, что, как их ни
приплюсовывай, 600 долларов не получается, вписал всю сумму в декларацию.
– Мы ваших газет не читаем, – сказал небритый таможенник, – мы законы
имеем. А их пока никто не отменял. Хорошо, что ещё в декларацию внесли, а то
бы все изъяли.
– А если бы не нашли? – спросил я.
Небритый, демонстрируя всем своим естеством, что вступать в
дискуссию не намерен, хмуро прощупал глазами двухместное купе,
напоминающее увеличенный футляр для очков, поставленный на попа.
– Чьё? – указал он на мою сумку, купленную у московских кооператоров
по великому блату.
– Моё, – эхом отозвался я.
– Достаньте и откройте.
С неимоверным трудом я стянул с верхней полки сумищу, за своё
поистине необъятное чрево прозванную в народе «мечтой оккупанта». Набита
она была всякой дребеденью, ибо, уезжая насовсем и бросая всё, человек, как
правило, берёт не самое нужное. Но в ней была часть моего архива, которым я
чрезвычайно дорожил. Сверху же лежали кальсоны. Хотя я и не самый большой