Страница 64 из 92
— Так вы же писатель! — явно желая мне польстить, воскликнул герой. —
Это же все знают. .
— Нет, дружище, — перебиваю его. — Я журналист. Поэтому...
— Умоляю! — воскликнул герой. — Замените фамилию, и я расскажу вам
другую историю.
— Но почему? — никак не мог понять я.
— Та, другая история очень страшная и загадочная, — неожиданно
таинственно и в то же время грустно произнёс он. — И вообще я, как вы,
надеюсь, заметили, — человек скромный. Мне слава не нужна. Мне покой
нужен. Понимаете?
— Так что это за история?
— Я её как-нибудь позже расскажу, — вздохнул герой. — Под шашлычок
в грузинском ресторане. Вы были в грузинском ресторане, что открылся на
Линдвурмштрассе?
— Да, был.
— И как вам?
— Здорово, хотя предпочитаю баварскую кухню.
— Нет, давайте всё же к грузинам.
Ну что тут было делать? Тем более шашлык обещали, под настоящую, а
не самопальную Хванчкару или Киндзмараули. В общем, скрежеща зубами
(поступиться принципом — это вам не абы что), фамилию героя я заменил. Ну а
всё остальное, в том числе и Юлиан Панич с Борисом Рацером, — сущая
правда...
... Сейчас Зиги Кригер, как его иногда называют близкие друзья, слегка за
семьдесят. Но как он выглядит! Поджарый, загорелый, пахнущий дорогим
одеколоном, одетый слегка небрежно, но неизменно модно, он, как и прежде,
неотразим. При его появлении у женщин неизменно вспыхивают глаза, на лицах
детей появляются радостные улыбки, а вот мужчины почему-то втягивают
животы.
Кригер за свой век перепробовал массу профессий, но, пожалуй, более
всего преуспел в реставраторском деле. Здесь он действительно большой
специалист. А ещё он чрезвычайно щедр и обожает делать подарки.
И всё же любой рассказ об этом человеке будет неполным, если я не
раскрою вам маленькую тайну. Дело в том, что некоторые свято убеждены,
будто имя Кригера — Зигфрид. И они не ошибаются. Именно так его назвал
папа — российский немец, родившийся в уютном и сытом поселении
колонистов недалеко от Симферополя. А вот другие готовы до хрипоты спорить,
утверждая, что настоящее имя Кригера — Семён. И ведь что удивительно —
они тоже правы. А всё началось в 1941 году...
... В июне того года отца Кригера — Франца Иоганновича, как и многих
других российских немцев, доблестные чекисты вначале арестовали, а затем,
не особо мешкая, расстреляли. Семью же отправили из Харькова в ссылку — в
Алмаатинскую область, в колхоз Аули-Ата. И вот там, в школе, которую стал
посещать Кригер, учитель-казах почему-то никак не мог выговорить слово
«Зигфрид» и поэтому предложил ему... сменить имя. А нужно заметить, что
мама Кригера, которую звали Кларой Ефимовной, была не только женщиной
изумительной красоты, но и потрясающего ума. Узнав от сына о предложении
учителя, она, немного поразмыслив, сказала:
— Вообще-то, когда ты родился, я хотела назвать тебя Семёном. Но, по
понятным причинам, уступила желанию твоего папы. Сейчас обстоятельства
несколько изменились, и мы не в Харькове, а в Казахстане. Поэтому, если
твоему казахскому учителю трудно произносить немецкое имя Зигфрид, то
пусть зовёт тебя почти еврейским именем — Семён. А чтобы не создавать
путаницы, я тоже буду тебя так называть.
Тут, вероятно, нужно сделать маленькое уточнение. Дело в том, что
Клара Ефимовна была не только красивой и умной, но ещё и стопроцентной
еврейкой. Однако за то, что ни в какую не захотела отказываться от мужа
немца, она вместе с сыном прошла весь скорбный путь спецпоселенцев:
ссылку, полную конфискацию имущества, трудармию и, естественно,
комендатуру, в которой была обязана отмечаться раз в месяц. О том, что
Франца Иоганновича расстреляли еще в 41-м, они узнали только в конце войны.
Но Всевышний, ко всем уже перечисленным мною качествам, наградил
Клару Ефимовну ещё находчивостью и умением разговаривать с людьми.
Поэтому перед самым началом всесоюзной кампании по выявлению
«безродных космополитов» она умудрилась всего-навсего за бутылку водки и
банку солёных огурцов купить себе и сыну свободу. Если кого-то интересуют
подробности, то сообщаю, что нужному человеку в нужный момент была
преподнесена «злодейка с наклейкой» и тот в знак благодарности выправил ей
и Зигфриду-Семёну чистые документы.
— Не знаю, как сейчас, — сказал мне по этому поводу Кригер, — но
раньше в СССР бутылка водки была самой ходовой валютой.
Итак, Кригеры возвратились в Харьков и Зигфрид-Семён стал учиться в
одной школе и в одном классе с будущим известным киноактером, а позже
долголетним сотрудником радио «Свобода» (помните «Театральный зал
«Свободы»?) Юлианом Паничем.
Упомянув об этом, я должен рассказать ещё одну историю.
Как-то живущий ныне в Париже Юлиан Панич приехал в Мюнхен и
устроил небольшую творческую встречу для довольно узкого круга знакомых и
друзей. И вот, заметив на ней Кригера, он, горячо его обняв, громогласно
объявил:
— Смотрите! Вот с этим человеком мы когда-то жили в Харькове и
учились в одной школе!
На что присутствовавший тут же драматург Борис Рацер ехидно заметил:
— А что тут удивительного? Во времена, когда вы были детьми, в
Харькове вообще была одна школа. И в неё все ходили. Даже Эдик Лимонов.
Но вы, пожалуйста, этому не верьте. В Харькове были ещё и другие
школы. Об этом, кстати, с едва скрываемым возмущением тогда же заявили
Панич с Кригером.
Что же касается Лимонова, то его Кригер несколько раз слегка дубасил,
за то, что тот фарцевал билетами в кино. И этот факт подтвердил Юлиан Панич,
попутно заметив, что у Лимонова тогда была совсем другая фамилия, но те же
повадки.
Впрочем, к нашей теме, это особого отношения не имеет, ибо я хочу
поговорить о зависти.
— Вы знаете, что способствует любому успешному начинанию? — как-то
спросил меня Кригер.
— Догадываюсь.
— Так что?
— Удача, упорство, талант. .
— И всё?
— Надёжные партнёры...
— Ах, оставьте их вместе с их надёжностью, — перебил меня он. —
Поверьте, успешному начинанию, по крайней мере в иммиграции, способствует
зависть.
— Может быть. Хотя я, например, думал, что зависть как раз вредит...
— Я тоже так думал, когда в 1984 году решил снабжать таранью
работников радиостанции «Свобода».
— А что, с ней были проблемы?
— С таранью проблем не было. В Мюнхен мне её доставляли из Гамбурга
в деревянных ящиках килограмм на 7-8 каждый. Вы помните эти советские
ящики, обвитые проволокой и утыканные гвоздями?
— Нет.
— Зато я их хорошо помню. Я с ними так мучался. Я их разбивал. Затем
тарань расфасовывал по целлофановым мешочкам, из которых специальной
машинкой откачивал воздух. Потом запаивал их...
— И много этой самой тарани покупали у вас?
— По 30-40 пакетов. Обычно я подъезжал к проходной Радио Свободы в
4 часа дня и сотрудники, в основном русской, украинской и белорусской служб,
выходили и покупали её у меня.
— Ну а причём тут зависть?
— А притом, что я никого не посвящал в своё дело и буквально всё
выполнял сам. Но люди, как мы с вами знаем, завистливы. Они донесли
американскому начальству радиостанции, что я — советский шпион и через
тарань имею контакты со своими агентами.
— И в результате?
— В результате мне запретили появляться с таранью у проходной
«Свободы».
— А агенты?
— Они стали приезжать за таранью ко мне домой. Ведь одно дело
доносить, другое — доставать и расфасовывать тарань. Это же сумасшедшая
работа!
— А зависть?
— Вот я и говорю, что прекратил ездить на проходную. Значит, у меня