Страница 59 из 92
подарил дом, являлся родным дедушкой Шапирянца, а другой, соответственно,
— двоюродным.
К тому времени, когда в середине 80-х я впервые переступил его порог,
то дом был всё так же неоштукатурен снаружи и странен внутри. Но жили в нём
уже не две, а — семь семей родственников, что, как однажды заметил
Константин Юфер, наглядно подчёркивало не столько любвеобильность,
сколько — традиционную, без вывертов, сексуальную ориентацию Шапирянцев.
Но, думаю, лучше бы они её сменили. Хотя бы частично или временно,
так как из-за проблем с жизненным пространством, то есть жилплощадью,
Шапирянцы иногда конфликтовали, а порой даже не здоровались друг с другом,
что позволяло квалифицировать их отношения, как некую разновидность
совковой вендетты, когда соседям писают в чайники и украдкой сыпят соль в
кастрюли, с кипящим на огне борщом.
Единственно, кто вместо того, чтобы пить соседям кровь, стремился пить
с ними водку, был мой приятель Виктор и муж его двоюродной сестры Наты —
Лёня.
Любимая дочь 50-летнего тогда Лёни уехала с мужем и внучкой в
Израиль, он с Натой жил где-то в Чертаново, а вот полторы комнаты на втором
этаже сруба, полученные в виде приданого, использовал под зубоврачебный
кабинет. Конечно, назвать то, чем занимался Леонид, — бизнесом можно было с
большой натяжкой.
Как правило, все его пациенты расплачивались натурой, то есть —
бутылкой, которой, естественно, не хватало. Тогда Лёня извлекал заначку, и, как
говорится, пошло-поехало.
Само собой, Шапирянц, если он в данный момент не был где-нибудь в
Пандым-Югане или Нефтекамске, принимал во всём этом действе самое
непосредственное участие. И не только он, но и другие, не менее колоритные
личности. Например, внешне очень похожий на Владимира Ильича Ленина,
только худого, собачник Паша, который, окончив МГИМО, вначале служил в
ветлечебнице (отсюда — прозвище), а затем стал работать в одной с
Шапирянцем конторе. Или — грузчик овощного магазина на Кропоткинской
Эдик. Вообще-то он имел дипломы филфака и мехмата, но предпочёл
физический труд — интеллектуальному.
Изредка мне доводилось бывать на их посиделках, и каждый раз,
признаюсь, я искренне сожалел, что не родился художником и не могу
запечатлеть увиденное на холсте. Всякую же мысль о фотоаппарате, а тем
более — о словесном конспекте их далеко не тайных вечерь я отвергал, как
кощунственную.
Чтобы понять почему — попытайтесь представить комнату, тесно
уставленную мебелью начала ХХ века, а также периода развитого социализма,
шторы, которые не прикрывают окна, а словно разноцветные, пропылённые
знамёна некой неведомой армии, скорее всего наполеоновской, свисают с
древков, прикрученных к потолку. И всюду — книги, вперемешку с газетами,
журналами и стопками ксерокопий.
По центру стоит большой овальный стол, на котором грудятся бутылки,
полупустые консервные банки, разнокалиберные стаканы и рюмки,
поблёскивают обёртки плавленых сырков и сереют хлебные корки.
За столом, с серьёзными выражениями на лицах, сидят люди и пьют
водку. Друг к другу они обращаются примерно так:
— Голубчик, не сочтите за труд передать мне солонку...
Или:
— Милостивый государь, намедни я заходил к вам, звонил, но мне не
открыли.
— Ах, это были вы! Какая жалость. Конечно же, я слышал, но не мог
встать. Боялся не дойду — вырвет. Чем-то закусил недоброкачественным...
А вообще-то за этим столом говорили исключительно о литературе,
истории, механике, космосе, религии и других высоких материях. Причём, если
возникал какой-нибудь спор, например, кто из рыцарей сидел по правую руку от
короля бриттов Артура, а кто — по левую, то голоса никто не повышал, а для
выяснения истины с полок доставались энциклопедии, справочники, а также
первоисточники, изданные как в советское, так и царское время. Вопрос
тщательно прорабатывался, а потом, чокнувшись, все дружно опорожняли
стаканы и переходили к другой теме.
Время от времени кто-нибудь из собеседников сваливался под стол, но
на это никто особого внимания не обращал, тем более — не спешил его оттуда
вытащить. Но не это, помню, более поразило меня, а то, что спустя какое-то
время, этот некто, ещё из-под стола, ловко и к месту включался в очередной
диспут, а затем, взгромоздившись на стул и ничуть не смущаясь произошедшего
с ним конфуза, продолжал пить водку и беседовать...
Однако возвратимся к началу нашей истории.
— Так что за родственник едет к Лёне? — спросил я Шапирянца.
— Я же сказал — дальний. Ты его наверняка не знаешь.
— А как зовут? — не успокаивался я.
— Вообще-то Володей, но теперь он переменил имя.
— А фамилию?
— Не переменил. Она у него прежняя — Экер.
— Ты меня обижаешь, — оскорблённым тоном сказал я. — Это я не знаю
Экера?!
— Извини, — смутился Шапирянц. — Но тем лучше. Вас не нужно будет
представлять. Короче, бросай всё и двигай ко мне. Он тут нам про Запад будет
рассказывать, и вообще отметим встречу.
— Уже двинулся, — ответил я и положил трубку.
Тут я вынужден снова сделать маленькое отступление и пояснить, что в
те последние месяцы правления почётного комбайнера, заслуженного туриста,
неудачливого путчиста, лучшего немца, а заодно перестройщика СССР —
Горбачёва, Запад для нас был столь же таинственно неведом, как, допустим,
жизнь после смерти. Поэтому всякий, кто приезжал оттуда, был кем-то вроде
Синдбада Морехода или Афанасия Никитина, каждое слово которого вызывало
уважительное восхищение.
Что же касается Экера, то пусть и не близко, но его я знавал. Был он
удачливый фарцовщик, выпивоха и бабник, который, выправив
соответствующие документы, выехал на Запад по еврейской визе. Я также
слышал, что там, за «железным занавесом», жизнь его не очень-то сладилась.
То ли по причине отсутствия дефицита, то ли ещё почему. Зато его супруга, по
кличке Матрёшка, сделала головокружительную карьеру в каком-то
туристическом агентстве. И теперь, поменявшись с Экером ролями (по
принципу: я — добытчик, ты — дурак), страшно третировала его. Единственно,
что как-то скрашивало жалкое Володино существование — так это редкие туры
на родину, которые субсидировала Матрёшка. Вот тут-то он оттягивался по
полной программе: с цыганами, девочками, шампанским...
Помню, направляясь с ним на встречу, я ещё удивился, зачем это Экер
решил потратить своё драгоценное время на Шапирянца с Лёней, которые,
обладая массой достоинств, «ходками» всё же не были, предпочитая дамскому
обществу мужское.
Приятелей я застал на кухне, в состоянии крайней степени
взволнованности, радостного нетерпения и стерильной трезвости.
Перехватив мой взгляд, Лёня сказал:
— Наверное, мы сейчас похожи на двух кобельков перед первой в их
жизни случкой?
— Есть что-то, — согласился я.
— Эх, Саня, Саня, — вздохнул Шапирянц. — Ты посмотри только, до
какой степени униженности довёл нас всех этот Минеральный секретарь.
Конкретно — мы с Леонидом имеем желание выпить. И деньги у нас есть, а вот
водки в магазинах — нет.
— Вообще ничего нет, — перебил его Лёня.
— Пожалуйста, без эмоций, — тяжко вздохнул Шапирянц. — Мы сейчас
не о глобальном, а о конкретном. И надежда у нас только на Володю Экера. У
него есть валюта, и он может пройти в «Берёзку».
— Так он к вам только за этим идёт? — спросил я.
— Ну что ты! — искренне изумился Шапирянц. — Во-первых, мы сто лет
не виделись и нам интересно, как там на Западе. А ещё Володя потом вроде как
в Третьяковскую галерею с Лёней отправится.
— Куда?! — воскликнул я.