Страница 51 из 92
одежде, со связанными руками и ногами или же плыть, одновременно имитируя
стрельбу из лука. Но, к сожалению, а может к счастью (могли ведь и за связь с
самураями привлечь, тем более что директором бассейна в то время был
Валентин Николаевич Кан по национальности – кореец), эта идея поддержки не
нашла. Плавать – плавай, но только по-нашему, по-советски. И он плавал,
писал сценарии, публиковал очерки в республиканской прессе, изредка
повторяя, «Жизнь – это тот же киносеанс, только в конце свет не зажигается, а
гаснет». Да, ну а его друг Владимир Пядухов книгу, которую начал писать в
Алмалыке издал в 2009 году в России. Называется она «Живая боль
невыдуманных строк».
Были и другие весьма неординарные люди, которых судьба, недруги и
власть загнали в наш город металлургов, горняков, химиков и строителей. Вне
всякого сомнения, они повлияли на меня, как человека и журналиста.
И ещё, как вспоминаю, в пору моей юности, пожилые люди в Алмалыке
были редкостью. Это понятно: на «новостройки пятилетки» отправляли в
основном молодых специалистов. И они, тысячи учителей, инженеров,
техников, представителей других профессий, окончивших новосибирские,
ленинградские, московские, ташкентские, киевские, минские, харьковские
высшие и средние учебные заведения превратили наш узбекский Алмалык в
очень европейский город. Они же повлияли на то, как мы одевались, какую
музыку слушали, каким книгам отдавали предпочтение и к чему стремились.
Например, из девятнадцати моих одноклассников и одноклассниц высшего
образования нет только у троих, один из которых награждён орденом Трудового
Красного Знамени.
И вот размышляя и с толикой грусти, вспоминая те давние времена, я
продолжал шагать в сторону чайханы, где поджидал меня Дильшод, и
одновременно прислушивался. Вдруг кто-нибудь возьмёт да и включит
магнитофон со старой записью из моей прошлой жизни. Окна то у всех
нараспашку. Но нет, чуда не свершилось – мелодии звучали новые и в новой
тональности.
Ничего вечного не бывает
...Следующие два дня я посвятил Ташкенту. Конечно, он изменился, но не
столь разительно, как показалось вначале. По крайней мере, если после
землетрясения 1966 года на месте уютного, по-восточному неторопливого
города, с особым микроклиматом и менталитетом жителей, звенящими арыками
и домами, построенными в традиционном узбекском архитектурном стиле и так
называемом русском колониальном стиле, вдруг возник динамичный центр —
«звезда советского Востока», с устремленными ввысь зданиями и широкими
магистралями, то теперь он стал более походить на заурядную
ближневосточную столицу. Шумную, беспорядочную, изобилующую контрастами
и утратившую нечто только ей присущее. Я не говорю, что это плохо. Просто
Ташкент стал другим. Улицы, парки, школы, фабрики, заводы, станции метро
теперь здесь называются по-иному. Так, улица поэта Жуковского, носившая это
имя с 1890 года, стала улицей академика Садыка Азимова, которого, кстати, я
знал, и который жил по соседству со мной. Улица Гоголя, одна из старейших в
Ташкенте, названная так ещё в 1893 году, — улицей неведомого мне Яхъё
Гулямова. Улица Новомоссковская превратилась в улицу Оккургон, улица Карла
Маркса (ранее Соборная, ранее Кауфманская) стала именоваться Сайилгох,
Луночарское шоссе (ранее Никольский тракт) – в Буюк ипак йули, что означает
«Великий шелковый путь», улица Ленина (ранее Большой проспект, а ещё
раньше Романовская) стала улицей Буюк Турон, т. е. Великий Туран, а площадь
Ленина (ранее Красная, а ещё раньше Соборная) – стала именоваться
Мустакиллик (т. е. «Независимости»).
Но переименованиям подверглись не только русские названия (наследие
колониализма), но и просто неузбекские. Так, улица украинца Богдана
Хмельницкого стала улицей основателя империи Великих Моголов, поэта и
писателя Бабура. Тоже, как говорится, не подарка, но зато своего – родился в
Андижане, в семье эмира Ферганы. Из улицы, носившей имя поэта Шота
Руставели (до этого – Дачная), реквизировали участок длиной в две трети,
присвоив имя узбекского поэта Усмана Носира, репрессированного в 30-е годы.
Все улицы, что перечислил, находятся, в бывшей европейской части
Ташкента, слившейся со «старым городом» в советское время. Поэтому смену
их названий нельзя назвать «восстановлением первоначальных исторических
топонимов, утраченных в годы советской власти», а скорее это дань новой
государственной идеологии. Но что примечательно, большинство ташкентцев, в
том числе узбеков, упорно игнорируют новые имена.
Даже те улицы и районы, что переименовали не вчера, а десятки лет
назад, здесь называют, как и прежде – Тезиковка, Кашгарка, Асакинская,
Болгарка, Туркменский базар… И это отличительная черта ташкентцев.
И вот спустя много лет, шагая по переименованным улицам Ташкента, я
вспомнил, как в середине 70-х прошлого века заведовал отделом информации
местной «Вечёрки», и регулярно бывал в отделе редких книг и рукописей
библиотеки им. Алишера Навои. Там за казенный счёт и в рабочее время я
придавался любимейшему своему занятию — листал дореволюционные
подшивки журналов и газет, выискивая факты для рубрики «Пульс времени».
Под ней публиковались корреспонденции, рассказывающие, каким Ташкент был
и каким стал. Там то я и узнал, что эта библиотека была создана по
распоряжению и непосредственном участии первого Туркестанского генерал-
губернатора Константина фон Кауфмана, и что для Ташкента и всего
Узбекистана он сделал столько, что достоин, как минимум ордена Трудового
Красного Знамени и пары Госпремией. Пусть и посмертно.
Потом стал обдумывать и размышлять, каким образом опубликовать
текст о Константине Петровиче. Ведь всё, что было сделано хорошего во
времена «проклятого царизма» тогда было принято ругать. То есть, поступать
примерно так же, как это делают сегодня либералы в России и разномастные
«демократы» в Грузии, Прибалтике, Украине, среднеазиатских республиках,
вспоминая «жуткий период советской власти».
Ничего путного не придумав, я решил просто взять и написать эссе о
Кауфмане, рассказав о его жизни, делах, а также о том, что не смог выяснить,
где покоится его прах. Единственно, что мне было известно на тот момент, так
это, что он скончался 3 мая 1882 г. в Ташкенте и что 4 мая 1913 г. в центре
Константиновского сквера (теперь это сквер Амира Тимура) по проекту
художника-скульптора Николая Георгиевича Шлефера ему был установлен
многофигурный памятник.
Постамент, как хорошо было видно на крупной фотографии, хранившейся
в запаснике библиотеки, украшали фигура орла о двух, глядящих в разные
стороны, головах на двух шеях и бронзовые доски, надпись на главной из
которых (это я уже прочел в газете «Туркестанские ведомости») гласила:
«Константину Петровичу фон Кауфману и войскам, покорившим Среднюю
Азию».
Кауфмана Шлефер одел в форму туркестанского стрелка, совсем, как на
картине художника-баталиста Василия Васильевича Верещагина. Кстати, уже
живя в Германии, я узнал, что именно Николай Шлефер стал автором первого в
мире памятника А. П. Чехову, установленному в июле 1908 г. в немецком
курортном городке Баденвейлере, где 15 июня 1904 г. скончался Антон
Павлович. Правда, в годы Первой мировой войны его, как и многие другие
памятники, переплавили, но постамент сохранился и в 1992 г. на нём
установили новый бюст великому русскому писателю39.
…В мае 1913 г. Константиновский парк переименовали в Кауфманский. А
после революции 1917 года памятник К.П. фон Кауфману, деньги на который