Страница 47 из 92
национал-социализма, упорно называемого в СССР «фашизмом», всех до
единого немцев.
Так было в лагере, а потом в трудармии, где он сначала работал в
кузнице, а позже — плотником. Не привыкшие к тяжелому физическому труду,
скудной пище, не умеющие выживать в экстремальных условиях, первыми
массово стали умирать люди окончившие вузы, т. е. интеллектуалы.
— Саша, — говорил мне дед, — не учись.
— Почему? — искренне удивлялся я.
— Тебя заберет биркурор (т. е. прокурор).
— Не заберёт, — успокаивал я его.
— Иди на машиниста, — не унимался дед. — Это есть хорошо.
И ведь я действительно чуть не стал железнодорожником. По крайней
мере, помощником машиниста электровоза поработал. Но тяга к журналистике
пересилила.
И вот я стою перед его могилой и вспоминаю всё это. И ещё я
размышляю о том, что неким чудодейственным образом живу сейчас в
Германии, из которой почти две сотни лет тому назад в далекую Россию
отправились наши с дедом предки. И что, прибыв на историческую родину, по-
немецки я говорю примерно так же, как и он некогда по-русски. А может, даже
смешнее.
Достав из кармана пиджака еще один холщовый мешочек и высыпав в
него горсть земли с могилы деда, я дал знак прогуливающемуся невдалеке
Дильшоду, и мы поехали на следующее, как его называют, Новое кладбище, на
котором была похоронена бабушка Таня.
Моя жизнь сложилась таким образом, что моим воспитанием в основном
занималась бабушка. И всё тёплое, светлое, что было в детстве и юности, у
меня связано в основном с ней — Татьяной Кондратьевной Бычковской,
украинкой по национальности, отправленной в трудармию, а затем
поставленной на учёт в комендатуре только потому, что она не захотела
отказаться от своего мужа-немца — Готлиба Беккера.
При всем уважении к воспетым литераторами декабристкам, то, на что
решились в 1941-м и последующих годах не отрекшиеся от мужей советские
жены не немки, потрясает жертвенностью и готовностью, ради близкого
человека, принять самые страшные муки и лишения. Впрочем, в последнее
время я всё чаще задаюсь вопросом: а можно ли вообще сравнивать тех, кто
очутившись «во глубине сибирских руд» «трудился по три часа в день», т. е.
кого непосильной работой не терзали, и чьи жёны имели возможность
заказывать себе наряды из Парижа, с адом трудармии и вечной ссылки? Нет,
конечно. Поэтому, смею утверждать, что подвиг жён не немок аналогов не
имеет, а если и имеет, то мне он неизвестен.
Но это вовсе не значит, что отца, мать, деда Готлиба (другой дед –
Рудольф сгинул в сталинском лагере задолго до моего рождения), бабушку
Флорентину я любил и люблю меньше. Ничуть! Но бабушка Таня была ближе.
Этой невысокой, хрупкой женщине я обязан многим, если не всем. И тем,
что окончил университет – это она, заметив мою тягу к чтению, приобретала «по
блату» книги, отказывая себе во многом. И тем, что стал успешным
журналистом. А ведь бабушка, оставшись сиротой в семь лет, школу никогда не
посещала, читать-писать выучилась самостоятельно.
Да и собственной жизнью я обязан тоже ей, ну и, конечно же, матери,
отцу, деду.
Когда мне было два с половиной года, лагерный врач Винтер (его имя, к
сожалению, забыл) объявил родителям, что шансов выжить у меня практически
никаких — тяжёлая форма воспаления лёгких. Медикаментов нет, питание —
более чем скудное, да и морозы за сорок градусов. И вот тогда бабушка Таня,
заручившись разрешением коменданта лагеря, забрала меня к себе в соседний
лагерь (позже на его месте возник посёлок Бадамша) и с помощью отваров
трав, которые собирала летом, и водолечения по методу доктора Кнайпа,
выходила.
Спустя много лет я побывал в тех местах Актюбинской области и, глядя
на неправдоподобно плоскую степь, никак не мог понять, каким образом среди
скудной растительности бабушке удалось по осени отыскать и высушить травы,
что вернули меня к жизни. А спустя ещё десяток лет специально съездил в
симпатичный городок Бад-Вёрисхофен, расположенный в предгорьях Баварских
Альп, где священник и врачеватель Себастьян Кнайп изобрёл и стал применять
свой чудодейственный метод по исцелению тела, духа и души. Зашёл в
католическую церковь, где он служил, помолился и притеплил три свечи: в
память о нём, о бабушке, матери, отце и деде, и той моей давно ушедшей
жизни.
«Чудны дела твои, Господи»
Обо всём этом я размышлял много позже, когда возвратился в Мюнхен.
Размышлял об их трагической судьбе и том ужасе, который им пришлось
пережить, но который не лишил их чести, достоинства и бесконечной доброты.
А тогда, взяв горсть земли с её могилки, мы заехали в местную православную
церковь и поставили свечки за упокой их душ. Ну а потом завезли Юру домой, и
направились с Дильшодом обратно в Ташкент. Правда, в последний момент я
передумал и решил заехать к Геннадию Грибанову, которого не видел лет
шестнадцать. Когда-то, в пору нашего детства, он был хулиганистым
мечтателем, книгочеем и футболистом. После армии (Геннадия определили в
Морфлот, а меня в железнодорожные войска) наши пути разошлись. Он как-то
резко успокоился, посерьёзнел, неожиданно вознамерившись стать учителем. Я
же, укрепившись в мысли, что в Алмалыке слишком тесно, решил пожить где-
нибудь в большом городе. Сначала хотел двинуться в Москву, но, во-первых, в
первопрестольной я никого не знал, во-вторых, денег на билет хватало только
до Ташкента, а в-третьих, там мне предложили место заведующего отделом
информации в местной «вечерке». Правда, при условии, что пропишусь в
городе самостоятельно.
С этой, на первый взгляд, неразрешимой проблемой, я справился
играючи, случайно познакомившись в одной из чиланзарских (Чиланзар - район
Ташкента) пивных с участковым милиционером Идрисом Гафуровым. Ему, как
выяснилось, для получения очередной «звездочки» кровь из носу нужно было
поступить на гуманитарный факультет любого вуза. Я же нуждался в фиктивной
прописке, ибо с ночлегом никаких проблем в Ташкенте не испытывал.
Рассказав друг другу о своих проблемах, мы выпили дюжину пива,
ударили по рукам и я торжественно поклялся устроить Идриса на заочное
отделение факультета журналистики Ташкентского госуниверситета, которое, к
слову, выполнил. Он же за одни эти слова (и только!) прописал меня в доме,
который был давно снесён, в мой паспорт была поставлена соответствующая
печать, и я был официально зачислен в штат «вечерки».
Вообще, в определенный отрезок жизни, мне везло на добрых людей, с
которыми я знакомился преимущественно в пивных, театральных буфетах,
ресторанах, закусочной ипподрома, куйлюкских и бешагачских (районы
Ташкента) подпольных столовых (ах, какой подавали в них божественный
шашлык, мампар и лагман!). А может, происходило всё это потому, что я был
молод, да и жизнь тогда была какая-то другая?
...Поднявшись на второй этаж дома, в котором, как помнилось, жил
Грибанов, я осторожно вдавил кнопку звонка, что темнела чёрной пуговкой с
правой стороны двери, обитой коричневым дерматином.
— Кто там? — спросил спокойный женский голос.
— Меня зовут Фитц, — сказал я. — Скажите, Грибановы здесь живут?
— Конечно, здесь, — ответила женщина и отворила дверь.
Это, как я догадался, была жена Геннадия, которую я не узнал. А вот Гена
почти не изменился, только ещё больше стал походить на своего покойного
отца — дядю Пашу.
Мы обнялись. Гена отстранился.
— Вот так встреча, — сказал он. — Признаться, кого-кого, но тебя увидеть
никак не чаял.
— Почему? — удивился я.