Страница 36 из 92
нас, они отдавали предпочтение рубашкам-ковбойкам, пестрым нашейным
платкам и фетровым светлым шляпам с широкими полями. Примерно так же
выглядели покорители американского Среднего Запада, если верить фильмам,
которые все мы тогда смотрели. Единственно, недоставало лошадей и кактусов.
Зато в достатке было ишаков и верблюжьей колючки.
Это было начало восьмидесятых прошлого века – самый пик «застойного
периода». Но об этом никто из нас тогда не догадывался. Ну а о том, что СССР
вскоре рухнет, кто бы и что не говорил сегодня, ни в стране, ни за её пределами
никто даже не подозревал.
Из Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Свердловска, Прибалтики в
Навоинскую и Бухарскую области Узбекистана ехали молодые геологи,
металлурги, архитекторы, чтобы успеть поучаствовать в строительстве
«городов XXI века» Навои и Заравшана, а заодно заложить фундамент своей
будущей карьеры. Они спешили. Мы – нет, потому что, наверное, жили там.
Вообще-то, как я теперь понимаю, весь этот песочный край прославила
песня, написанная Фаррухом Закировым на слова Юрия Энтина «Уч-Кудук».
Впервые оказавшись в этом тогда поселке, административно подчиненном
Заравшанскому горсовету, я поинтересовался, где тут у них эти самые три
колодца?
– Высохли, Саша-ака, – грустно улыбнулся, сопровождавший меня
заведующий отделом пропаганды Навоинского обкома комсомола Юлдаш
Исхаков.
– Как, совсем? – удивился я.
– Совсем.
– И ничего не осталось?
– Название осталось. А теперь вот ещё песня. Есть, правда, инициатива
вырыть колодцы. Но вот где конкретно – пока не решили…
Не знаю, может быть, колодцы там уже появились. И к ним на автобусах
партиями подвозят очарованных странников, то есть, по-современному,
туристов, которым рассказывают дивную легенду о людях и цивилизациях
некогда здесь существовавших.
Ох, и натерпелся я как-то с этими легендами! В бытность главным
редактором узбекской республиканской молодежки я опубликовал очерк
чрезвычайно, на мой взгляд, талантливого публициста Святослава Благова о
пустыне. В нём присутствовала фраза, которую приведу по памяти: «Кажется,
возьми палку, – писал Благов, – копни у основания бархана и обязательно
наткнешься на глиняный черепок, старинную монету или бирюзовую сережку
красавицы, жившей здесь пару тысяч лет тому назад».
Вот это самое «возьми да копни» стало предметом разбирательства
моего персонального дела на заседании секретариата ЦК комсомола
республики.
– Это что же такое?! – орал первый секретарь узбекского комсомола
Бури Алламурадов. – Если эту статью прочтут наши комсомольцы-
добровольцы, которые трудятся на стойках коммунизма, то они все сбегут в
пустыню сокровища искать. Это провокационная и насквозь вредная статья! Кто
такой Благов?
– Публицист, – говорю.
– А где работает?
– Нигде, – отвечаю. – Он свободный журналист.
– Кто он по национальности? Еврей?! Немец?!
– Русский.
– И в паспорте русский?! – взвился Алламурадов. – Публицист…
Журналист… Свободный. У нас что, дикий Запад или СССР? Это только там
есть «свободные журналисты» в кавычках, а у нас вся пресса – свободная,
партийная. И вообще посмотрите, как этот Фитц одевается?! Будто эстрадный
певец из Таллина…
Почему «эстрадный певец», да ещё из Таллина, в котором я ни разу не
был, Алламурадов не уточнил.
– Предлагаю, – подытожил он, – объявить Фитцу выговор за попытку
дискредитации комсомольских ударных строек, политическую близорукость и
утрату бдительности…
И ведь объявили. А вот с работы сняли позже, за другое «преступление».
Но не сразу. Девять(!) месяцев меня и мою семью терзали различные комиссии.
Телефоны прослушивались. Анонимки, в которых нужно отдать должное их
авторам, было такое, о чём и сам не догадывался, с периодичностью одна в
месяц, поступали в республиканские ЦК комсомола и ЦК партии. И я, проклиная
всё на свете, по каждому из «фактов» в них приведенных, писал подробные
объяснения. Причём без отрыва, замечу, от основной работы.
Как догадывался тогда, а теперь знаю точно, без «компетентных органов»
не обошлось. Но чем я перед ними и перед советской властью провинился,
понять не мог.
Сразу уточню, никаким диссидентом я не был, хотя запрещённую
литературу вроде «Зияющих высот», «Окаянных дней» или «Скотного двора»
конечно читал. И анекдоты рассказывал. И «вражьи голоса» слушал. А кто,
скажите на милость, их тогда не слушал? Но чтобы свергать «кремлёвских
мудрецов» или раскрыть врагу государственную тайну… Во-первых, я её не
знал, а что касается власти, то, как и остальные граждане, наивно считал её
незыблемой. Ну и потом диссиденты, кто бы и что не говорил,
концентрировались в основном в Москве, где благодаря западным
журналистам, дипломатам, а также наличию у «инакомыслящих» всесильной
родни, прижучить их было трудно. Ну а в остальных городах и весях
«нерушимого» им подобных моментально привлекали за тунеядство,
бродяжничество, хулиганство, нетрудовые доходы и отправляли кого на зону,
кого на нары, а некоторых почему-то на Запад. Впрочем, об этом в очерке
«Скромное обаяние диссидентов»29 я уже рассказывал.
Короче в январе 1986 года специальным постановлением ЦК ЛКСМ
Узбекистана я был снят с занимаемой должности. Ну а потом (внимание!) меня,
якобы, для прохождения планового медосмотра пригласили в
29 Фитц А. «Утро в раю». Москва: Голос-Пресс, 2011 г. Стр. 110-133.
правительственную клинику, где я, как главный редактор состоял на учёте, и
уложили в первый правительственный стационар подлечить… почки. И я,
наивный, согласился, надеясь отлежаться, осмотреться и решить, на что и как
буду жить дальше.
И вот лежу я в одноместной палате, наслаждаясь осознанием, что всё
позади, что свободен и меня, наконец, оставили в покое, как вдруг входит жена
и что-то говорит.
Потом мы с ней выходим в парк. Она продолжает что-то говорить, и я,
хотя слышу её, но совершенно не улавливаю смысла фраз. На душе у меня
улыбчиво, а состояние, как у героев Раймонда Моуди30, которые после
клинической смерти покидали свои бренные тела, испытывая при этом ни с чем
несравнимые радость и счастье.
Много позже, спустя годы, Ирена рассказала, как, не назвавшись, ей
позвонила женщина и сказала, что им нужно встретиться по неотложному делу.
И она на эту встречу почему-то поехала.
Неожиданно к ней подошла её знакомая, назовём её Надеждой,
работавшая врачом в стационаре, где я лежал.
– Ирена, – сказала она, – мне приказали колоть вашему мужу сильный
наркотик. И я это делаю. Отказаться я не могу. Через несколько дней он
превратится в овощ, срочно заберите его, но, умоляю, ни о нашей встрече, ни о
том, что я сказала, пожалуйста, никому ни слова.
…Мы с женой выходим за ворота стационара, садимся в ожидающее нас
такси. Одет я в «больничное», т. е. в легкие светлые брюки, синюю байковую
рубашку, на ногах – тапочки. Едем вроде домой. О чём-то говорим, но о чём не
помню.
Такси останавливается. Выходим и оказываемся не на Ц-1, где наша