Страница 26 из 92
Осматриваясь и соображая в какую сторону лучше двинуться, Файнберг вдруг
увидел гастроном. Не попытать в нём счастья, как вы догадываетесь, было
выше его сил.
Но тут я должен сделать маленькое отступление и напомнить, что в те
годы практически во всех городах и селах Союза реализация алкогольных
напитков начиналась с 11.00. Это – официально. Ну, а неофициально, то есть
из под прилавка, их можно было взять всегда. Главное знать, как и у кого?
Файнберг в этом вопросе был Эйзенштейном.
Поиски грузчика, который после короткого обмена любезностями, принёс
бутылку водки, дюжину пива, а также пару вобл, заняли у него минут двадцать.
Потом они распили с ним по бутылке пива, и Файнберг неторопливым шагом
отправился будить тёзку. По пути он стал размышлять, как удивится Бизяк
этому «улову» и как чудненько они начнут день, когда кто-то с криком: «Где вы
шатаетесь, товарищ Бизяк!», грубо схватил его за рукав.
От неожиданности Файнберг едва не выронил чёрную дорожную сумку со
сломанной «молнией», сопровождавшую его во всех командировках.
– Где это вы пиво набрали?! – ещё громче вскричала женщина в
мохеровой шапочке, (а это оказалась именно она), указывая пальцем на
приоткрывшуюся от вздутия пивом сумку. – Да и сами вы, кажется пьяны…
А произошло следующее. Файнберг задумался и машинально двинулся к
станции метро через площадь перед институтом где, естественно, наткнулся на
строгую женщину, ведающую учётом картофелекопателей.
– Вы что не видите, вас люди ждут! – продолжала женщина. – Ведь вы
доцент, кажется, а с пивом разгуливаете. Отдайте сумку.
– Да пошла ты подальше, – вдруг озлился Файнберг. – Иди и сама себе
купи. Сумку ей, понимаешь, отдай.
– Товарищи, товарищи! – заголосила женщина в мохеровой шапочке. –
Он меня оскорбил! Сюда! На помощь!
– Уберите от меня эту сумасшедшую! – тоже заорал Файнберг. – Или вы
здесь все из Кащенко? (имелась в виду московская психиатрическая
лечебница им. Кащенко, ныне им. Алексеева).
– Милиция, милиция! – закричало несколько активистов, сгрудившихся
вокруг Файнберга.
Впрочем, к месту происшествия уже спешили сотрудники
правоохранительных органов.
– Быстрее сюда, – метнулся к ним Файнберг, – Это женщина –
сумасшедшая. Её нужно нейтрализовать!
– Сам вы сумасшедший, – завопила женщина в мохеровой шапочке.
Бесстыдник! С утра глаза залил! Я на вас рапорт напишу!
– Успокоились, - строгим голосом обратился к присутствующим старший
сержант. – Что здесь происходит?
– Я заместитель председателя месткома института, моя фамилия
Караулова, а это, – указала женщина на Файнберга, – доцент Бизяк. Из-за него
мы задержались с отправкой на уборку картошки. Кроме того, он оскорбил
меня, и, как видите, явился с пивом.
– Пройдемте, пожалуйста, – строго глянул на Файнберга старший
сержант.
– Может быть, вы прежде документы у меня проверите, - не двинулся тот
с места.
– Будьте спокойны, проверим.
– Нет, вы сейчас их проверьте, а заодно вот у этой дамы, которая на
гостей столицы набрасывается, – с пафосом сказал Файнберг. – Мы, если не
ошибаюсь, пока в СССР живем, а не в Кампучии, и принудительный сбор
бататов, маиса, равно как и картофеля, у нас не узаконен.
– Вы говорите, да не заговаривайтесь, – вступил в разговор другой
милиционер с нашивками младшего сержанта. – Где это вы здесь Кампучию с
бататами увидели?
– Начнём с того, что я никакой не Бизяк, тем более не доцент. Я - поэт
Файнберг. – Медленно, едва не по слогам, произнес Александр. – Более того – я
постоянно проживаю в городе Ташкенте, и вчера приехал в Москву в
командировку, выписанную Литфондом при Союзе писателей Узбекистана. А
вот эта женщина с группой сообщников, - ткнул Файнберг пальцем в потерявших
дар речи от возмущения активистов-кинематографистов, – насильно пытаются
меня вывезти на сбор урожая. И если теперь в Москве без разбору хватают
людей, запихивают в автобусы и принуждают к выкапыванию картошки, то у вас,
милейшие, даже не Кампучия, а Чили чёрных полковников.
– Чёрные полковники были в Греции, – поправил его старший сержант. –
Хватит паясничать, пройдемте.
Но Файнберг уже извлек из нагрудного кармана куртки паспорт,
сложенное вдвое командировочное удостоверение и протянул их ему со
словами:
– Прочтите, и знайте, что обо всём этом безобразии я буду писать не
поэму, а фельетон!
Сержант с ухмылкой взял, протянутые документы, раскрыл, и на какое-то
время потерял дар речи. Потом то же самое произошло с другим
милиционером. А даму в мохеровой шапочке пришлось отпаивать
валокордином.
– Успокойтесь, – сказал, прощаясь с ними через некоторое время
Файнберг, – мы, ташкентцы, особенно те, кто пережил землетрясение, люди
великодушные. Поэтому фельетона не будет, но показаться врачу, а лучше
похмелиться вам всем не повредит.
Без приключений добравшись до многоэтажки, в которой обитал Бизяк,
Файнберг долго и настойчиво давил на кнопку звонка. Одновременно с этим он
вполголоса поругивал себя, ибо забыл в квартире ключи, и задуманный
сюрприз, – выставить перед спящим другом пиво с водочкой, а уж потом
разбудить, сорвался.
Наконец дверь распахнулась, и пред ним предстал всколоченные Бизяк.
– Здравствуй, козлёночек, - запел Файнберг. - Я твоя мама, я тебе пиво с
водочкой принесла!
– Уф, – ответил Бизяк. – крепко мы вчера. А сколько времени?
– Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, - сменил мотив и
тональность Файнберг.
– А я думал, уже полдень, - ответил Бизяк. И вдруг тревога тенью легла
на его чело, да так резко и контрастно, что даже разгладила морщинки у глаз –
А картошка? Что с ней?!
– Не волнуйся, - отодвигая друга плечом, сказал Файнберг. – Всё в ажуре.
Лично был, лично отметился, лично проводил.
–Точно? – усомнился Бизяк.
– Обижаешь, - насупился Файнберг. – Меня весь твой институт видел.
– Почему весь? – насторожился Бизяк.
– Ну не весь, а почти, - буркнул Файнберг, – извлекая из сумки бутылки.
Спустя ещё один день, в понедельник, у доцента Всесоюзного
государственного института кинематографии Александра Бизяка начался один
из самых кошмарных периодов его жизни. И трудно сказать, чем бы всё
завершилось, если бы не его лжесвидетельство. Мол, никакого поэта Файнберга
знать не знаю, а «картофельную» субботу элементарно проспал. Что, впрочем,
было пусть и наполовину, но правдой.
Завершая этот рассказ, я думаю, как хорошо, что у меня был такой друг -
Саша Файнберг и как мне его не хватает. Человека искреннего, немного
наивного, доброго, светлого и бесконечно талантливого.
Последний раз мы с ним виделись в ноябре 2007 года в Москве, на
первом конгрессе писателей русского зарубежья. Помню, как после одного из
заседаний, которые проходили в ЦДЛ, прежде чем возвращаться в гостиницу, в
которой остановились, Саша предложил:
– Если не спешишь, давай подойдем к одному дому. Это недалеко.
– Давай, - согласился я. - А что за дом?
– В нём моя мама жила. Давно. Ещё до войны.
Это действительно оказалось рядом, на Новинском бульваре.
Остановились. Молчим. Саша достал из портфеля букетик гвоздик и,
переступив невысокий сугроб, положил к стене. Почему-то вспомнилось его
стихотворение:
Я с весны уж на кладбище не был.
Вдруг увидел, ступив за порог,
Что не снег это падает с неба,
а единственный мамин платок.
Не явилось бы это виденье.
Но ноябрь стоит на дворе.