Страница 25 из 92
дверному косяку. – Короче, дядя Рахматулла, вы можете одолжить мне деньги?
– Ой, напугал, ой, напугал, – запричитал Уйгун. – Конечно, займу, если
хочешь – подарю. Сколько тебе, говори, пожалуйста?
– 120 рублей, - сказал, краснея Файнберг, – Я вам с первого гонорара.
Поверьте…
– Эй, Саша, – возмущенно махнул на него классик. – Какой такой
гонорар-монорар?! Может, тебе двести нужно? Так и скажи. Когда сможешь –
отдашь, хоть через сто лет. А не сможешь, так и не отдавай.
– Нет, дядя Рахматулла, - с первого гонорара. И никак иначе. Умеешь
брать – умей отдавать. Так, кажется, гласит народная мудрость?
– Нет, не так. Народная мудрость гласит:
Хоть мудрец – не скупец и не копит добра,
Плохо в мире и мудрому без серебра.
– Это ваши строки? – с восхищением в голосе спросил Файнберг.
– К сожалению, не мои. Это слова великого Хайяма.
– Конечно, конечно, – встрепенулся Файнберг. – Я вспомнил. Этот
рубайат заканчивается, кажется, так:
Под забором фиалка от нищенства никнет,
А богатая роза красна и щедра!
– Молодец, Саша, правильно цитируешь. А сейчас, – протягивая руку к
металлической шкатулке, выполненной под Палех, сказал Уйгун, – получай свои
120 и, пожалуйста, не отягощай нашу дружбу воспоминаниями об этом
незначительном одолжении, которое я с радостью для тебя сделал.
– Эх, дядя Рахматулла, вы даже не представляете, как меня выручили, –
сказал Файнберг и, пятясь, покинул кабинет классика.
Затем пару раз они встречались в Союзе писателей Узбекистана, на
книжной выставке, в редакции «Звезды Востока», и каждый раз Файнберг
напоминал Уйгуну о долге и о том, что вот-вот отдаст его. Закончилось это тем,
что последний даже рассердился:
– Пусть это будет нашей тайной, – строго сказал он Файнбергу. – И
больше о деньгах не вспоминай. Тоже нашел долг – сотня с двадцаткой. Разве
это деньги, достойные внимания мужчин?
– И то, правда, – согласился Файнберг.
Наконец наступил день, когда на заседании правления Союза писателей
Узбекистана в кругу прочих рассматривался вопрос о приеме новых членов.
Дошла очередь до Файнберга. Он переступил порог просторной комнаты, в
одно из окон которой хорошо было видно основание курантов, а в другое –
затылок «чучела», и замер в нерешительности.
– Заходи, заходи, Саша, - увидев его, радостно закричал Уйгун, - только
смотри, о нашей тайне ни слова!
Услышав эти его слова, некоторые из членов правления аж подпрыгнули,
ибо даже представить не могли, что у безвестного и никому не нужного, как им
казалось Файнберга, мог оказаться такой могущественный друг. А Уйгун тем
временем, откинувшись на спинку стула, медленно и со смаком отхлебнул из
пиалы глоток зелёного чая, а затем улыбчивым взглядом обвел
присутствующих:
– У меня, товарищи, к поэту Файнбергу нет вопросов. Мы с ним в
последнее время день через день беседуем, поэтому вы сами его спрашивайте.
– И у нас, товарищ Уйгун, в таком случае тоже нет вопросов, - произнес
кто-то робко. – Есть только предложение – принять.
– Поддерживаю, – вскинул правую руку Уйгун, а указательный палец
левой осторожно поднес к сомкнутым губам и подмигнул Файнбергу.
Так Саша стал членом Союза писателей СССР. А благ это, напомню, в то
благословенное время давало массу. Например, не ходить на службу, а
объявить себя свободным художником и ездить в творческие командировки. Их,
командировок, у Саши было не так чтобы много, но зато все они были с
приключениями. Расскажу о самом из них безобидном.
Где-то в середине 80-х прошлого века, аккурат за несколько месяцев до
принятия знаменитого антиалкогольного Указа, отправился он в Москву
проведать своего старинного друга, к слову, хорошего писателя (если кто не
читал – рекомендую) Александра Бизяка, который преподавал во Всесоюзном
государственном институте кинематографии. А встретившись, они вначале
обрадовались, потом обнялись и тут же принялись отмечать это событие, благо
жена и дочь Бизяка были на даче.
Но перед тем как опрокинуть первую рюмку, хозяин, придержав
Файнберга за руку, сказал:
– Саня, мне сегодня звонить будут. Много и настойчиво, так ты,
пожалуйста, трубку не бери.
– А кто тебе будет звонить? – спросил Файнберг. – Тёлки?
– Нет, с кафедры. Завтра мы на картошку должны ехать, а я, как думается
(при этом он обвёл рукой плотно уставленный бутылками с водкой и пивом
стол), не смогу.
– Не боись! – успокоил его Файнберг. – Я и дома телефон беру через раз.
Потом они выпили по первой, по второй, по третьей… Стали вспоминать
Ташкент, Чимган, Бричмуллу, другие милые их сердцу места. Выпили за
университет, в котором учились, за боевых подруг и верных товарищей. А потом
загадали по желанию, записав их суть на листках бумаги, которые подсунули
под ещё непочатую бутылку водки. Мол, через час проверим – сбудется или нет,
а если сбудется, то чье. И в этот самый момент зазвонил телефон.
– Але, дежурный по квартире Бизяка на проводе, – схватив трубку,
выпалил Файнберг. – Понял, передаю, – уже не столь радостным голосом
произнес он.
По ходу разговора Бизяк трезвел и одновременно мрачнел.
– Ведь я же просил тебя, Саня, – сказал он, со злостью швыряя трубку на
рычаг. – Ведь я же говорил: – Аврал. Всех на картошку отправляют. И что мне
теперь делать?!
Вместо ответа Файнберг вытащил свою бумажку с желанием, развернул
её и молча, протянул другу.
«В течение часа позвонит твоя подружка, которую мы уговорим
прихватить ещё одну, дабы разделить наше скромное пиршество», – прочел
вслух Бизяк.
– Да, я думал, что это она, но, как видишь, ошибся, - снова наполняя
рюмки, сказал Файнберг. – Но, ничего, не дрейфь. Придумаем что-нибудь.
– Что придумаем?! – с тоской в голосе воскликнул Бизяк. – Мне ведь
теперь не отвертеться. Если я завтра не явлюсь – хана.
– Успокойся и отвечай на вопросы, – опрокинул рюмку Файнберг. – Итак,
во сколько отправление автобусов или на чем вы там едете?
– На автобусах, в 8.00.
– Откуда?
– От здания института.
– Кто ответственный за явку?
– Кто-то из профкома.
– Кто конкретно?
– Не знаю, и они меня не знают. Там список и всех галочками будут
отмечать.
– Понятно, – сказал Файнберг, снова наполняя рюмки. – Это облегчает
ситуацию. Я прокололся – мне и отвечать. Завтра на картошку поеду я.
– Как?! – вскричал потрясённый Бизяк.
– Очень просто, на автобусе. Представлюсь, что я это ты и поеду. А потом
вернусь, и мы продолжим.
– Нет, – запротестовал Бизяк, – так не годится. Ты – гость. Поэтому…
Спорили они долго и безуспешно, пока не то усталость, не то
переживания и алкоголь не сморили хозяина, и он не уронил свою лысеющую
голову прямо на стол.
Файнберг глянул на часы, перетащил тело друга на диван, выкурил
сигарету и стал готовиться на картошку.
… К зданию института он прибыл как раз к сроку. И подойдя к полной
женщине в мохеровой шапочке и болоньевой куртке, вокруг которой толпились
люди, спросил:
– Вы на картошку отмечаете?
– Да, – мельком глянув на него, ответила она. – Фамилия, пожалуйста.
– Доцент Бизяк Александр, – сказал Файнберг.
– Хорошо, – сказала женщина, – занимайте место в автобусе номер 6.
Вздохнув, Файнберг поднялся в автобус, оглядел сидевших в нём людей,
которые в свою очередь, молча и пристально стали рассматривать его, и
почему-то раздумал ехать на сбор урожая. Он спрыгнул на мокрый после
недавнего дождя асфальт, и, убедившись, что женщина в мохеровой шапочке
занята разговором с мужчиной райкомовского вида, отошёл в сторону.