Страница 24 из 92
фильм «Два бойца». В нём играли Борис Андреев, Марк Бернес, Янина
Жеймо... Как позже рассказывал Никита Владимирович: «Однажды ко мне
пришёл режиссер Леонид Луков и сказал, что без хорошей песни никак
не получается сцена в землянке. И при этом так талантливо рассказал и даже
показал, какая она должна быть, что я сел к роялю и сыграл всю мелодию
от начала до конца без единой остановки именно в том виде, в котором она
вошла в фильм». Так, собственно и родилась и ныне популярная «Тёмная
ночь». А уж, сколько было её вариантов, которые радостно горланило
хулиганьё, заглушая Бернеса на демонстрации этого фильма в ташкентских
кинотеатрах:
Тёмная ночь,
Только пули свистят по степи.
Один пуля всю ночь напролёт
За узбеком гонялся.
или
Тёмная ночь,
Один пуля застрял в проводах,
Другой пуля всю ночь напролёт
За грузином гонялся.
Бедный грузин,
Он от пули всю ночь убегал,
Но злой пуля его догонял,
В толстый жопа втыкался.
Но это было позже. В брежневский застой и горбачёвскую перестройку. А
вот раньше зал, как правило, плакал.
…К середине 80-х парк Тельмана стал чахнуть. Сначала исчезла живая
музыка – духовой и симфонический оркестры, замечу очень
профессиональные, игравшие в выходные и праздничные дни. Потом закрыли
шахматный клуб, кружки по интересам, летний кинотеатр…
Теперь парк Тельмана носит имя Мирзо Улугбека. Почему – загадка. По
крайней мере, для меня. Ведь Улугбек, как известно, был правителем
Самарканда. Ну а прославился, как выдающийся астроном, астролог,
математик и вдруг… парк культуры и отдыха. Хотя, с другой стороны, вождь
немецких коммунистов, едва не главный политический оппонент Адольфа
Гитлера Эрнст Тельман на ниве культуры и отдыха тоже никак себя не проявил.
Но к нему, точнее имени, которым назвали этот парк в 1934 году, ташкентцы
привыкли, никак не ассоциируя его с политическими бурями первой половины
ХХ века, сотрясавшими Европу. Привыкнут, наверное, и к Улугбеку. Но будет
это, точнее уже есть, другой парк и другое время. Ну а парк Тельмана, о
котором я здесь вспоминаю, в значительной степени был связан с поэтом и
сценаристом Александром Файнбергом, жившим совсем рядом на улице
Пушкинской, переименованной в мае 2008 года в Мустакиллик.
В парке Файнберг иногда читал свои стихи, знакомился с женщинами,
выпивал с друзьями, дебоширил, но элегантно, хотя, если того требовали
обстоятельства, мог оппонента и отдубасить. Его здесь знали все и он всех
знал. Осмелюсь утверждать, что в 70-е и последующие годы не было в
Ташкенте человека, который бы не слышал имя Файнберга даже будучи
равнодушным к поэзии и вообще к литературе.
В те времена гражданин нигде официально не работающий считался
тунеядцем и подвергался массе неприятностей со стороны общественности и
милиции. Но если он состоял членом какого-нибудь творческого союза, то мог
не работать, то есть быть свободным художником. Саша им был. И поэтому по
утрам, когда весь советский народ трясся в автобусах, стоял у кульманов,
мартеновских печей или собирал очередной урожай, неторопливо прогуливал
своего красивого и очень умного пса по кличке Грэй.
Про эту неразлучную пару по городу ходило много историй. Например,
как однажды они застряли в лифте девятиэтажки, в которой жили, и Файнберг
стал громко лаять, а Грэй, покашливая, материться. Услышав это, соседи
ничуть не удивились, лифт застревал регулярно, а просто вызвали слесаря.
Так вот, прогуливаясь, Саша, словно английский лорд, никогда не менял
маршрута, а главное привычек. Поэтому в правой руке он неизменно держал
поводок, а в левой - сиреневую сетку с раскачивающимися в ней парой бутылок
сухого, пучком зелени, парой помидоров, узбекской лепёшкой и завёрнутым в
металлическую фольгу шашлыком. И это был знак, понятный всем и каждому:
в городе всё спокойно, а Файнберг открыт для общения.
Но вот однажды к нему совершенно неожиданно являлась Вдохновение.
Праздные прогулки моментально прекращались, и вводился строжайший сухой
закон. У жены Инны, которая, как он неустанно подчёркивал, была не только его
главной музой, вдохновительницей, первой читательницей, а также критиком,
редактором и кормилицей, отбирался ключ от квартиры, расположенной в доме
напротив консерватории, а сама она отправлялась жить к матери.
Файнберг усаживался за пишущую машинку и начинал творить, не
отвлекаясь даже на то, чтобы спуститься к киоску и купить любимые сигареты
«Прима». Их вместе с укутанной в пуховый платок кастрюлей с обедом
приносила Инна. Она коротко звонила в дверь, молча вручала и исчезала.
И, наконец, наступал день, когда ближайшие друзья, просто знакомые, а
также широкая общественность оповещались – доступ к телу Файнберга снова
открыт. Работа над циклом стихотворений (сценарием фильма, поэмой или чем-
нибудь ещё в этом роде) завершена! А значит, по утрам на Асакинской все
желающие могут снова лицезреть нашего аполитичного кумира с
приволакивающей от старости задние лапы немецкой овчаркой на поводке и
неизменной сиреневой авоськой, в которой раскачивался «полдник поэта».
Кстати, когда эта его собака умерла, то он не завёл себе другую. И это тоже
черта Сашиного характера.
Пишу эти строки, а в памяти гурьбой, спеша, и расталкивая друг друга,
возникают всё новые воспоминания нашей, местами довольно таки
разухабистой жизни. Например, как Файнберга принимали в Союз писателей
СССР.
В то далекое время, как точно заметил живущий ныне в Москве прозаик
и поэт Николай Красильников – «удостоверение члена СП было чем-то вроде
дворянского титула в дореволюционной России». Впрочем, кому я
рассказываю? Те, кто постарше, и сами помнят, ну а молодежи это вроде уже и
ни к чему. Так вот, выпустил Саша пару стихотворных сборников, написал
сценарий мультяшки и подал заявление в Союз. «А как же квота? - спросите вы.
– Её что, в Узбекистане не существовало? Или папа Файнберга был очень
уважаемым человеком с хорошими связями и увесистым кошельком?» Нет,
друзья, квота там существовала, а вот папы у Файнберга к тому времени уже не
было. Поэтому пришлось решать ему эту проблему, опираясь исключительно на
собственные силы и личную смекалку.
Где-то за месяц до заседания секретариата республиканского Союза
писателей, на котором должно было рассматриваться его заявление, он зашёл к
народному поэту республики, Герою Социалистического Труда, личному другу
Шарафа Рашидова драматургу и поэту Уйгуну, с сыном которого Аликом дружил
и пил водку. Разговор, состоявшийся между ними, передаю со слов живущего
ныне в Аугсбурге профессора, доктора химических наук Льва Юкельсона,
который в описываемый период был в их компании третьим.
– Дядя Рахматулла, можно к вам, - приоткрыл дверь кабинета живого
классика Файнберг.
Уйгун, значившийся в паспорте Рахматуллой Атакузиевым, приподнял
голову от рукописи, улыбнулся и приглашающе махнул рукой.
– Конечно, Саша, заходи, дорогой.
Файнберг замер у порога.
– Заходи, заходи, – поманил его Уйгун, – чай будешь?
– Нет, спасибо, дядя Рахматулла, чай я не буду.
– Вай! Что такое?! – поразился Уйгун. – Водку хочешь?
– И водку не хочу.
– Кто-то умер? – озаботился классик. – С Аликом что-то? Опять,
понимаешь, кто-то беременный от него?
– Никто не умер, дядя Рахматулла, и у Алика всё в ажуре – беременных
нет. А вот у меня, – Саша прервал фразу и в сердцах стукнул кулаком по