Страница 21 из 92
паковать чемоданы.
Помню, перед отлетом на свою историческую родину из аэропорта
Шереметьево он специально приехал ко мне на другой конец Москвы, чтобы
проститься.
– Ты знаешь, – сказал Олег в теперь уже очень далёком 1990 году, – у
меня такое чувство, что больше не увидимся.
– Увидимся, – успокоил я его.
– Думаешь? – посветлел взглядом он. – Хорошо бы. Если это случится, то
я диссертацию тебе подарю. По осеменению крупнорогатого скота. У меня одна
осталась. Ну а защитить её пару пустяков. Эх, жаль с собой взять не догадался,
а теперь она в багаже.
– Спасибо, – искренне поблагодарил я друга. – Я тоже что-нибудь тебе
подарю.
– Только не говори, что. Обожаю сюрпризы, – посерьезнел Олег.
– А я и сам не знаю, – успокоил я его.
… Спустя годы, уже в Мюнхене, от нашего общего друга Геннадия
Плетинского я узнал, что в Израиле Кац получил какое-то наследство, а ещё у
него обнаружился дядя-адмирал, который был в числе создателей военно-
морского флота Израиля.
На первых порах Кац поселился в посёлке миллионеров Мехморете, но,
заскучав среди этой публики, ни слова не говорившей по-русски,
предпочитающей беседы с психоаналитиками дружескому застолью, а жёны,
которых отказывались верить в любовь с первого взгляда, перебрался в
столицу Самарии город Ариэль. Там он создал небольшую охранную фирму, и с
пистолетом на боку стал ездить по еврейским поселениям и заключать
договоры на охрану, попутно крутя никого и ни к чему не обязывающие шашни с
наивными поселянками. И я, искренне порадовавшись за друга, сделав вывод:
везёт не только дуракам, но и хорошим людям тоже. Главное – не изменять
своим привычкам. По случаю я приобрел совершенно обалденную летнюю
адмиральскую фуражку, севастопольского пошива, т. е. лучшую, что шили в
СССР, чтобы подарить её Кацу. И уже собрался в Израиль, как узнал, что Олег
перебрался в Австралию, где у него тоже обнаружились какие-то родственники.
Вручение подарка, и соответственно получение обещанной диссертации
передвинулось ещё на несколько тысяч километров. Но меня это не опечалило,
да и не в том суть, где мы с Олегом встретимся, а в его отчиме дяде Саше,
которого вообще-то звали Ишия Абрамович, но это по паспорту, а вот по факту
– Александром.
С фронта, как известно, все везли трофеи. Помните у Высоцкого:
У тети Зины кофточка
С драконами да змеями,
То у Попова Вовчика
Отец пришел с трофеями.
Трофейная Япония,
Трофейная Германия...
Пришла страна Лимония,
Сплошная Чемодания!
Тащили все: маршалы волокли эшелонами, генералы – вагонами,
офицеры – чемоданами, рядовые – солдатскими "сидорами"… Привез трофей и
сержант Айзенштейн, бывший по гражданской профессии часовым мастером, а
в армии служивший в интендантских частях, где занимался наладкой
стереотруб, артиллерийских прицелов, а ещё ремонтом наручных и карманных
часов большим и малым армейским начальникам. Так вот, трофей в родной
Ташкент привёз он не солдатский, а генеральский.
Написал это и подумал: некрасиво получается, будто американцы с
англичанами ничего не тащили. Ещё как, по их же собственным воспоминаниям
тащили, и на фоне грабежа, который они устроили, действия советских солдат,
выглядели не более чем шалостями. Помните Янтарную комнату, которую до
сих ищут, то в горах Тюрингии вблизи Хайдельберга, то на соляных копях
«Виттекинд» в Нижней Саксонии, то на дне горного озера в Австрии? А ведь
она, как считают люди информированные, давно в США, так как союзнички
вывезли её ещё в 1946-м. Но место, где она теперь находится, основательно
засекречено. Речь ведь идёт о национальном достоянии России, оцениваемым
в десятки, если не сотни миллионов долларов.
Известный советский писатель, сценарист, создатель журнала «Детектив
и политика» и газеты «Совершенно секретно» Юлиан Семёнов, ряд лет,
занимавшийся поиском Янтарной комнаты, вроде бы выяснил адрес этого
«секретного места» за что и был ликвидирован. По крайней мере, его близкие
товарищи и коллеги убеждены: обширный инсульт, который якобы с ним
случился в 1990-м, был никакой не инсульт, а отравление. Правда, при этом
часть из них склоняется к версии, что устранили Семёнова всё же не из-за
Янтарной комнаты, а потому, что он влез в тему под кодовым названием
«золото партии»… Впрочем, мы крепко отклонились от магистральной темы.
Пора возвращаться к сержанту Айзенштейну и его трофею.
Итак, наш сержант, заручившись разрешением командира полка майора
Смирнова, с помощью друзей-приятелей и подъёмного крана снял с башни
ратхауза, т. е. дома советов восточно-прусского города Алленштейна, огромные
часы, погрузил их на железнодорожную платформу, которую прицепили к
составу, отправляющемуся в СССР. Попутно сержант Айзенштейн выправил у
коменданта этого города – полковника Соколова необходимые документы,
чтобы часы, куда-нибудь в другое место не оттарабанили.
В том же апреле 1945-го Александр Абрамович выяснил: здание
ратхауза возвели в 1620 году, тогда же установили часы, а значит им никак не
менее 300 лет. То есть – раритет, а ни какой-нибудь майсенский сервиз,
комплект серебряной посуды, велосипед, или пара швейных машинок «Зингер»,
которыми затоваривались его коллеги. Их, если действовать с головой, ох, как
хорошо можно пристроить.
По пути, как он вспоминал, особых приключений с часами не случилось и
летом 1946-го они прибыли в столицу Узбекистана, где демобилизовавшийся из
армии сержант Айзенштейн приступил к осуществлению разработанного им
плана, а именно – реализации часов местным властям. Своё предложение он
мотивировал тем, что у такого во всех отношениях прекрасного города нет
своих собственных часов. И это непорядок, ибо, во-первых, они Ташкент
украсят, а во-вторых, каждый трудящийся, который пока не обзавелся
хронометром, навсегда избавится от необходимости отвлекать прохожих
вопросом типа: «Скажите, пожалуйста, который час?»
Власти бывшего сержанта выслушали, похвалили, но приобретать часы
отказались, сославшись на отсутствие свободных денег в городской казне и то,
что это - трофей. И они были правы. В ситуации, когда «всё вокруг колхозное,
всё вокруг моё» покупать то, что итак наше более чем глупо. Айзенштейн,
конечно, расстроился, вспомнив, сколько всякого пришлось ему вытерпеть,
пока часы добрались до Ташкента. И не то с горя, не то в отчаянии, а по одной
из версий из чувства лютого патриотизма решил взять и подарить их городу.
Правда, с условием, что рядом с местом, где их установят, будет находиться
его часовая мастерская, а ещё он получит право заводить часы раз в неделю,
ну и конечно ремонтировать, если это потребуется.
– Хорошо, мы подумаем, – ответили Александру Абрамовичу, в городском
комитете партии. А потом спросили: – Ну а вы сами-то определились, куда эти
ваши часы приспособить? Где установить?
– Конечно, определился! – воскликнул Айзенштейн. – На самую верхушку
башни, где, они и находились.
– Какой башни? – не поняли главные ташкентские коммунисты.
– Той, которую построим, – испугавшись, что задуманный им гешефт
накроется не медным, а скорее цинковым тазиком, – воскликнул Александр
Абрамович. – Да, да – в центре нашего прекрасного города! И башня эта будет
не прусско-милитаристская, а исключительно родная, т. е. узбекская,
олицетворяющая великую Победу!
Ух, – дрожащим тембром вымолвили ташкентские коммунисты. –
Значит, башню говорите, а на неё часы.