Страница 19 из 92
Толстого… Кстати, как рассказывали старожилы, последний ничуть не страдал в
ташкентской эвакуации. У него даже был слуга, прославившийся
сакраментальной фразой в ответ на вопрос о местонахождении хозяина –
автора «Аэлиты», «Петра Первого», «Хождений по мукам», «Золотого ключика»
и других великих романов, сказок, пьес и рассказов отвечавший: «Их
сиятельство ушли в ЦК нашей партии».
Ещё они помнили «княгиню советского кино» Ариадну Шенгелая (в
девичестве Шпринк), родившуюся в Ташкенте в 1937 году. Бесспорное
большинство зрителей, знавших и любящих её благодаря сорока с лишним
кинофильмам, в которых она снялась, уверены: Ариадна – «грузинка
благородных кровей». Но вот цитата из колымских воспоминаний Варлаама
Шаламова: «… отец известной киноактрисы, красавицы Ариадны Шенгелая,
бельгиец Всеволод Шпринк, свободно владевший пятью языками
и переводивший Сомерсета Моэма на русский».
Еще в годы учебы на актёрском факультете ВГИКа Ариадна вышла замуж
за студента режиссерского факультета Эльдара Шенгелая и вскоре переехала в
Тбилиси, где стала актрисой Русского драматического театра им. А.С.
Грибоедова. В Ташкенте она, конечно, бывала, но своим родным городом
считает Тбилиси.
Помнили наверняка ташкентские чинары и советского поэта-переводчика
Наума Рамбаха, более известного под псевдонимом Наум Гребнев, автора
бессчетного числа переведённых им стихотворений поэтов Кавказа и Востока, в
том числе гениальных «Журавлей» Расула Гамзатова, положенных на музыку
Яном Френкелем.
На Отечественной войне он был трижды ранен и после одного из ранений
оказался в госпитале в Ташкенте. У него начался перитонит, и все решили, что
Рамбах-Гребнев не жилец. Сестра, которая дежурила в палате, даже
поцеловала его в лоб, как умирающего. Но он остался жив. И едва
22 Бологов П. Гитлер жив, http://strana.lenta.ru/uzbekistan/shishkin.htm
оклемавшись, сбежал из госпиталя без увольнительной, чтобы увидеть… Анну
Ахматову, с которой знаком не был. Каким-то чудом и с помощью Эдуарда
Бабаева, ставшего много позже профессором МГУ, доктором филологии,
крупным специалистом по истории русской литературы и журналистики XIX
века, а тогда трепетного юноши 15 лет, также Рамбаху незнакомому, он явился
на ул. Жуковского 54.
В этом доме, разрушенном землетрясением 1966 года, кроме Ахматовой
тогда жили Абдулла Каххар, Тимур Фатах, Владимир Луговской, Ксения
Некрасова, Лидия Чуковская, Александр Хазин, другие прозаики и поэты. По
воспоминаниям Эдуарда Бабаева Ахматова «была очень взволнована этим
визитом и долго потом вспоминала фронтового солдатика и поэта в
госпитальной пижаме и в чужом плаще»23.
В 1944 году в доме на Жуковского Ахматова, к слову, до эвакуации в
Средней Азии никогда не бывавшая, написала:
Я не была здесь лет семьсот,
Но ничего не изменилось...
Всё так же льется Божья милость
С непререкаемых высот,
Всё те же хоры звезд и вод,
Всё так же своды неба черны,
И так же ветер носит зерна,
И ту же песню мать поет.
Он прочен, мой азийский дом,
И беспокоиться не надо...
Еще приду. Цвети, ограда,
Будь полон, чистый водоем.
И ещё примечательный факт. В Ташкенте Анна Андреевна Ахматова
жила в комнате, которую до неё занимала супруга Михаила Булгакова — Елена
Сергеевна. Зная это, становятся понятны ахматовские строки, написанные в
августе 1943-го в Ташкенте:
В этой горнице колдунья
До меня жила одна…
Друг другу их представила Фаина Раневская, и это знакомство вскоре
переросло в дружбу. К слову, Ахматова с Раневской тоже сблизились именно в
Ташкенте, куда последняя прибыла в эвакуацию летом 1941 года.
Жили они, несмотря на то, что получали продуктовые пайки, трудно. И
вот однажды в «припадке предприимчивости» Фаина Георгиевна понесла в
комиссионку кусок кожи для обуви. Ей бы отправиться на базар, где обычно и
сбывали подобные вещи, но Раневская хотела соблюсти закон. В результате у
входа в комиссионный магазин она «случайно» столкнулась с
«покупательницей» из него выходящей. На вопрос, что несёт, ответила - кожу,
продемонстрировав «товар» и тут же была задержана с поличным. На глазах
многочисленных зевак Раневскую повели в отделение милиции.
23 Бабаев Э. Воспоминания. С-Петербург: ИНАПРЕСС, 2000 г. Стр.34.
Сгорая от стыда, она пыталась сделать вид, что человек в форме – её
добрый приятель, и они просто прогуливаются. Но всё портило то
обстоятельство, что милиционер-узбек едва понимал по-русски, «светскую»
беседу не поддерживал и спешил быстрее избавиться от говорливой
«спекулянтки». Поэтому Раневская была вынуждена едва не бежать за ним. К
счастью в отделении во всём разобрались и отпустили её.
Когда Ахматова заболела в Ташкенте тифом, Фаина Георгиевна преданно
ухаживала за ней. И это тоже характеризует её.
Актриса и поэтесса дружили и после Ташкента, после войны, и даже
после принятия в августе 1946 года печально знаменитого постановления ЦК
ВКП (б) о закрытии журнала «Ленинград» и смене руководства журнала
«Звезда» с критикой поэзии Анны Ахматовой и прозы Михаила Зощенко. Анне
Андреевне крепко тогда досталось от властей, но хуже всего было то, что
отвернулись многие из тех, кого она искренне считала друзьями. А вот Фаина
Георгиевна, напротив, ещё больше сблизилась с Ахматовой.
В Ташкенте у Раневской появилось «прозвище на всю жизнь» – Фуфа.
Заядлая курильщица, однажды она заснула с папиросой в руке, выронила её,
одеяло и матрас задымились. К счастью соседи - семья актрисы Павлы
Леонтьевны Вульф, почувствовав запах дыма, пожар предотвратили.
Присутствовавший при этом внук Вульф - Алексей Щеглов, который только
учился говорить, потрясённый возникшей суматохой и особенно дымом, какое-
то время называл Раневскую - «Фуфа». Так она ею и осталась.
Живя в Ташкенте, Фаина Георгиевна снялась в нескольких фильмах, но
все роли были эпизодические. В частности она сыграла тапёршу в фильме
режиссёра Леонида Лукова «Александр Пархоменко». На экране её героиня
присутствует чуть более минуты: зажав в уголке рта дымящуюся папиросу, она
поёт жалостливый романс, аккомпанируя себе на пианино, при этом умудряясь
ещё что-то жевать - в качестве гастрономического реквизита актрисе
предложили кусочки сушёной дыни. Но как сыграна эта «ролька»! Экранной
минуты зрителям вполне хватило, чтобы реконструировать и характер, и даже
судьбу тапёрши.
В 1942 году Сергей Эйзенштейн пригласил Раневскую в Алма-Ату
попробоваться на роль боярыни Ефросиньи Старицкой в фильме «Иван
Грозный». Пробы режиссёра удовлетворили, но председатель Комитета по
делам кинематографии при Совете Народных Комиссаров СССР Иван
Большаков категорически отклонил кандидату Раневской в связи с её
«выраженными семитскими чертами». Год Эйзенштейн бился с Большаковым,
отстаивая свой замысел и доказывая, что только Раневскую видит в роли
Старицкой, поднявшей в Новгороде бунт против московского государя, но в
конце-концов вынужден был сдаться и отдать эту роль Серафиме Бирман.
Примечательно, что «семитского» в её чертах было, пожалуй, даже больше,
нежели у Раневской, но зато в паспорте, в графе «национальность» значилось
«молдаванка».
В 1943 году Раневская возвратилась в Москву. Какие при этом она
произнесла слова, история умалчивает. Зато в 1941 году, впервые вступив на
перрон ташкентского вокзала, она сказала: «Да, это конечно очень Средняя
Азия».