Школа

— Значит, не захотел.

— А на хера?

— Не знаю. Хочет, чтоб был как все, — Жура лахает. — Сам он вообще не такой, как Рахит, — здоровый мужик, крепкий. Альпинист, каждое лето на Памир ездит. Он Рахита и в армию отправит, не станет отмазывать.

— Ну, там ему точно будет жопа.

Сборы кончились, я — дома. Родоки свалили на дачу — они торчат там все выходные. Сижу на балконе, плюю вниз и жду, когда по телику начнется финал чемпионата Европы, Голландия — СССР.

На качелях — две малые девки. Одну я знаю — она со второго подъезда, малая, лет тринадцать. Плоская еще, и морда, как у крысы. А вторая не с нашего дома — может, сестра двоюродная, приехала на каникулы. Эта — ничего, груди уже есть, и не абы какие, а нормальные, как у баб. К этой бы я подкололся, если б не эта крыса.

Откуда-то прется Андрей, уже с новой бабой. Она ему что-то доказывает:

— Ну вот — опять ты за свое. Говори тебе, не говори — никогда не послушаешь. Хоть кол тебе на голове теши.

Она высокая, здоровая, почти с него ростом. Андрей молча замахивается и бьет ей в глаз. Баба падает на цементные ступеньки у подъезда.

— Ты што наделау, Андруша? — Из окна высовывается мамаша Андрея. Она постоянно ходит с «финиками» или подвязанной рукой — ее бьет мужик, Андреев отчим. — Падажди, я щас.

Она выскакивает из подъезда. Баба лежит на ступеньках — вырубилась. Андрей с мамашей хватают ее за руки и волокут в подъезд. Старухи на скамейке смотрят на них и крутят носами — вот, типа, до чего водка доводит.

В тридцать восьмой, у Васи Маненка — гулянка. Гости вываливают во двор. Мужики — в пиджаках, бабы в цветных платьях с брошками. Вася с гармошкой садится на табуретку, играет «Тячэ вада у ярок». Бабы поют. Нинка, Васина жена, подносит ему рюмку. Он выжирает ее одним глотком, растягивает гармошку, врезает частушки и сам поет:

Гости ржут. Я иду на кухню чего-нибудь пожрать.

Отрезаю кусок хлеба, достаю из холодильника пачку масла. Оно холодное, размазывается плохо. Я сыплю сверху соль и начинаю жевать.

Через дырку вентиляции слышно, как на первом этаже Андрей грызется с отчимом.

— Я тебе сказал — рот закрой.

— Купил бы лучше чернила…

— Рот закрой, еб твою бога мать. Тебе уже хватит.

— Это я сам решаю, хватит или нет. Ты еще говно.

Они начинают махаться: падают стулья, звенит посуда, пищит мамаша.

Празднуем день Ивана Купалы. Нас человек пятнадцать — я, Куля, Зеня, Крюк, Батон, Йоган и еще пацаны с района.

Сначала бухаем на Днепре — заранее взяли два ящика чернила, а на закусон каждый приволок, что мог: сало, хлеб, ливерку.

За два часа выпиваем и выжираем все что есть, и лезем купаться — голые, чтоб не мочить трусы.

Обсыхаем и идем на Рабочий — гудеть. Надо что-нибудь разломать — беседку, навес на остановке или чей-то забор.

Около продовольственного нас обгоняет ментовский «бобик». Высовывается участковый Гриша, смотрит на нас. А что он сделает? С ним только водила и второй мент, — а нас вон сколько. Одного повяжут — остальные отбегут и закидают «бобик» камнями.

Подходим к школе. На заднем крыльце курит беломорину сторож — Костя Косолапый. Ему в армии отбили мозги, и теперь его никуда не берут на работу, только сторожем.

— Косолапый, привет! — орет Крюк. — Щас застеклим в школе окна.

Костя молчит — сцыканул, само собой. Нас целая банда, а у него даже дробовика нет. Отработать Костю — как два пальца обосцать, но нам сегодня не до него.

Заходим в мой двор. Уже час ночи, света ни у кого нет. Мои тоже давно спят. Посредине двора торчит детский деревянный домик — его сделали месяца два назад бухие плотники.

— Поломаем домик, а? — предлагает Куля.

— Ясный хуй. Что, на него смотреть, что ли? — говорит Зеня.

Всей толпой налетаем на домик и начинаем ломать. Сначала сдираем крышу — доски трещат на весь двор, но нам это до жопы. Кидаем крышу на траву, несколько человек разбирают ее, остальные берутся за сруб. Держится все на соплях — плотники сделали тяп-ляп, — и через пять минут домика нету.

— Пусть теперь забирают на дрова, — рогочет Зеня.

— Надо еще что-нибудь сделать, — говорит Куля. — А, пацаны? Как-то мы так, слабовато. В том году на Рабочем остановку побурили на хер. Что это за Купала, если не погудеть?

— Давайте со всех трех домов, с подъездов соберем коврики и выстелим, типа, дорогу там, около сада, — предлагает Йоган.

— На хуя?

— Так просто. Утром проснутся — а ковриков нет. Посмотрят — а они там все, около сада.

— Ну, вообще, можно, — говорит Куля. — Только надо поделиться — чтоб не все в один подъезд.

Разбегаемся по подъездам, выносим коврики, кидаем их на дорожку около детского сада. Через двадцать минут она вся застелена ковриками — резиновыми, плетеными и тряпочными. Там где-то и наш — я ж не буду позориться, говорить пацанам: это мой, не трогайте. Батька завтра подберет, если захочет.

После этого еще лазим по району, потом расходимся по домам: бухла нет, и нет у кого стрясти бабок.

Около овощного встречаю Йогана. Он говорит:

— Пошли ко мне, бухнем. У меня есть.

— А кто дома?

— Мамаша и тетка, но они не помешают, не сцы. Тетка будет в своей комнате, а мамаше все до жопы.

Йоган живет с мамашей и дурилой-теткой в своем доме на Вторых Горках. Дотуда от остановки — минут пятнадцать ходьбы. Асфальта нет, грунтовая дорога, как в деревне. Около домов бегают курицы, намазанные зеленкой — это чтоб соседи не покрали. В грязи валяются паршивые дворняги. Я спрашиваю у Йогана:

— А как ты зимой срешь? У вас туалет на улице — далеко переться.

— Я зимой сру под домом.

— А не холодно?

— Да нет, уже привык.

— А мамаша, тетка?

— Они тоже.

— А кто потом говно убирает?

— Мамаша.

Дом у Йогана — задроченный, как у всех на Горках: краска облупилась, забор сгнил.

Заходим и садимся на кухне. Йоган ставит на стол пузырь самогонки, лезет за малосольными огурцами в кастрюлю — она накрыта деревянным кругом и придавлена камнем. В рассоле плавает белая плесень.