Школа

А в школе тогда был радиоузел, и по нему перед Восьмым марта включили «Модерн токинг», третий альбом. А мы как раз сидели на русском, и русица сказала Антонову — стань на стул и выключи радио: учиться надо, а не музыку слушать. А Князева встала по-наглянке и ушла с урока: я, типа, хочу послушать.

Наши все еще танцуют под «Мираж». Мы с Князевой втискиваемся в круг.

Вдруг кто-то орет:

— Атас, классная.

Половина баб — с сигаретами, у всех еще по полбутылки пива.

Подлетает классная:

— Что это такое? Ну вы только посмотрите! И это называется — закончили девятый класс, перешли в десятый! Сигареты, алкоголь! Ну-ка все быстро потушили сигареты!

Бабы кидают бычки на асфальт, затаптывают каблуками. Классная смотрит на меня:

— Это все ты, наверно, придумал. Кто с утра пораньше пил? Так ему мало, что сам, надо еще других сманить. С тобой, Сергей, у нас особый разговор будет, когда приедем домой. Готовься.

— А при чем здесь Сергей? — говорит Князева. — Что вы так на него напали, Тамара Ивановна? Мы — люди взрослые, каждый сам за себя отвечает.

— А ты бы лучше помолчала. Ну-ка быстро все в спортзал — спать. Завтра на экскурсию — и домой. Думали остаться до вечера, а так — нет. Раз не хотите себя вести как дети…

Утром — экскурсия по городу. Нас возят по разным местам, а экскурсовод — лысый толстый дядька в сером костюме — трындит в хриплый микрофон про всякие дома и дворцы. Мне все это до лампочки, я его не слушаю, дремлю, а когда автобус тормозит и все выходят, остаюсь сидеть.

После экскурсии Классная говорит:

— Хотя вчерашним поведением вы того и не заслужили, но мы можем еще остаться до вечера, погулять по городу. Как вы на это?

— Домой! — говорят бабы. — Что тут особо делать? Хватит, посмотрели уже.

— Поехали на окраину, найдем хороший магазин, чтоб и колбасы купить, и конфет, — предлагает Гриша. — Станем там на час, отоваримся — и на Могилев.

Ну и нормально. У меня осталось рублей десять — как раз на колбасу, конфеты и пиво себе в дорогу.

Утром первого июня иду на ремонтный завод — практика от комбината. Я весь девятый ходил раз в неделю на учебный комбинат — УПК, учился на слесаря. Всем пацанам с нашей школы сказали: или на слесаря, или на токаря, а если на шофера или другую нормальную специальность, то ничего не будет, все уже занято, мест нет. Антонов с Сухими походили две недели в мою группу на слесарей, потом резко перескочили: Антонов — на шофера, Сухие — на операторов ЭВМ. Само собой, по блату.

А мне, в общем, все равно было — слесарь, так слесарь. Тем более что особо не гоняли. Только на практику на лифтовый завод не пошел: далеко ездить, через весь город. Сказал батьке, чтоб устроил к себе на ремонтный. Он всунул меня в инструментальный цех — работа непыльная, не надо в мазуте копаться, как на сборке или разборке. Только я его предупредил, чтоб на заводе близко ко мне не подходил, не позорил. Я ж не папенькин сынок какой-нибудь.

Утром нашел дома полинялую спортивную кофту с длинным рукавом и джинсы «Милтонс» — я их в седьмом классе купил у Фили за пятнадцать рублей. Они уже тогда были поношенные, а потом вообще протерлись между ног, но для завода пойдут. На ноги надел старые кеды.

Раз мне только шестнадцать, буду работать шесть часов: с восьми до трех, обед — с двенадцати до часу. Работяги приходят в семь пятнадцать и пашут до четырех пятнадцати.

До завода — десять минут ходьбы. Корпуса видны из окна нашей кухни, и слышно, как там все время что-то ревет и визжит. Я давно, малый еще, спросил у батьки: что это? Он сказал — двигатели обкатывают.

На заводе я был много раз. Малого батька брал меня на работу, и я сидел у него в техотделе. Там в одной комнате человек десять дядек и теток — столы стоят впритык, не пройти. Батька давал мне ненужный чертеж, и я рисовал на той стороне танки и машины.

Но это давно, когда еще в саду был. А так — каждый год ходим с батькой и мамашей на завод в душ, когда летом отрубают горячую воду.

Сначала — через первый цех. Пол — железный, весь в масле, упасть можно только так. Потом — по узкому коридору, в самый конец. Там женский душ, а напротив — мужской. В предбаннике на полу — склизкие деревянные подставки. Их застилают газетами, а то противно становиться голыми ногами. В душе — рыжие ржавые краны и размазанное хозяйственное мыло в мыльницах. Работяги все моются хозяйственным — нормальным масло и мазут не отмоешь.

Полдня я убиваю на всякую ерунду — оформляюсь, расписываюсь в бумагах, читаю инструкции, потом иду к инженеру по технике безопасности на инструктаж. Два часа жду под дверью, пока он ходит по цехам. Приходит почти перед обедом — маленький, лысый, очки на носу.

— Инструкции читал?

— Читал.

— Раз читал, значит, все знаешь. Иди, трудись.

Прихожу в инструментальный за полчаса до обеда. Мне дают старшего. Его фамилия Медведев, а кликуха, само собой, Медведь, хоть он на медведя и не похож ни грамма: худой, длинный, с вытянутой мордой, как у коня. Медведь показывает мне, где какой инструмент и объясняет:

— Главное правило такое: враг не дремлет. Оставил ключ или штангель на верстаке, не положил в ящик — сразу спиздят. А вот тебе и первое задание — сними по три миллиметра напильником с этих херовин, а то по размеру не подходят. Становись за тот верстак — это Игнатьича, он на бюллетене.

Зажимаю первую железяку в тиски, смотрю на часы: без пяти двенадцать, сейчас обед.

Жрать иду домой, как все работяги, кто живут рядом. От проходной к нашим пятиэтажкам прет целая толпа мужиков в замасленных робах. Ну его на хер — с утра до вечера на заводе, как они. Я вон полдня побыл, толком не работал еще — и то надоело.

Из всех мужиков выделяется Горилла. Здоровый, высокий — под два метра. Сын школьной библиотекарши Веры Аркадьевны. Морда — как у обезьяны. Только что шерсть не растет, а так — настоящая горилла: губы как сардельки, лоб — два сантиметра. Пацаны говорили — у него здоровущий конец, самый большой на всем Рабочем. Сантиметров, может, тридцать, и все бляди за ним бегают, чтобы протянул. А он протянет, а потом спрашивает: пойдешь за меня замуж? Бляди смеются и говорят, что насчет палку поставить — это мы всегда пожалуйста, а вот замуж — не, ты некрасивый.