Школа

В мужской обуви «саламандеров» нет, но есть другие импортные туфли. Антонов смотрит их, трогает, перегибает подошву — гибкая или нет? Я откалываюсь от него, выхожу на улицу и заваливаю в гастроном. Беру бутылку пива, открываю и пью на ходу — сесть негде, скамеек не видно.

Навстречу — Князева с бумажным свертком под мышкой: уже отоварилась.

— Привет.

— Привет. А где ты пиво купил?

— Там, в магазине. Что, тоже хочешь?

— Ага.

— Пошли сходим. Или ты еще шмотки себе ищешь?

— Нет, я только блузку хотела купить — и уже купила. Показать?

— Не надо. Я не разбираюсь.

— Ладно.

Я покупаю еще две пива — ей и себе вторую. Идем по улице, смотрим на витрины.

— Антонов «саламандеры» ищет, — говорю я. — Типа, такой хиповый пацан. А тебе он нравится?

— Он, конечно, зануда, но, по крайней мере, не колхозник.

— А кто тогда колхозники? Может, и я тоже?

— Ты — нет, а твои друзья — да.

— Нормальные пацаны, что ты против них имеешь?

— Ничего, все нормально. Смотри — скамейка. Пошли сядем.

Садимся, я ключом открываю бутылки. Пьем, смотрим на прохожих.

— Как все-таки люди здесь отличаются, — говорит Князева.

— Чем отличаются?

— Не знаю. Ну, одеждой, внешним видом. Даже выражением лица. Не то что у нас — все на одно лицо, зашуганные какие-то, чмошные.

— А по-моему, все одно — что у нас, что здесь.

Допиваем и идем к автобусу. Все собираются долго, опаздывают. Некоторые волокут бумажные пакеты, а больше всех — классная и Лариска. Антонов «саламандеры» не нашел, купил вместо них венгерские темно-красные туфли.

Все на месте — едем ночевать в школу. У мамаши Колосовой там работает знакомая, и она договорилась, чтобы мы поспали одну ночь в спортзале. Сама она с дочкой поехала ночевать к этой знакомой.

Школа недалеко, почти в центре. Похожа на нашу, только не кирпичная, а из плит. Дверь закрыта. Стучим. Открывает сторож — молодой пацан, лет двадцать. Говорит — студент, учится в строительном, а по ночам здесь сторожит.

— В спортзал — по лестнице на второй этаж, — говорит он и садится за стол около гардероба. На столе разложены чертежи, горит лампа.

Спортзал почти такой, как у нас. Вдоль стен — сто раз перекрашенные скамейки. С потолка свисают обтрепанные канаты. В углу, под брусьями, — брезентовые маты: старые, грязные, в пятнах.

— Вы, мальчики, ложитесь в том углу, а мы будем в этом, — говорит классная. — И помогите нам перенести маты.

Я, Сухие и Антонов таскаем маты для себя и для баб, раскладываем на полу. Водилы сказали — будут спать в автобусе, им, типа, привычнее. Дурному ясно, что мужики хотят спокойно бухнуть, чтоб не при классной.

— Ребята, уже довольно поздно, и я не советую вам никуда ходить, — говорит классная. — Скоро совсем стемнеет. Давайте лучше посидим здесь, поговорим в неформальной обстановке.

Мы смотрим на нее как на дурную. Зачем вообще было ехать в Ленинград, чтобы сидеть в вонючем спортзале с толстожопой классной и базарить про всякую ерунду?

— Не волнуйтесь, Тамара Ивановна, мы далеко не пойдем, — говорит Коноплева. — Только здесь, во дворе школы.

Лариска смотрит на классную, кривится.

— Пусть бы сидели спокойно в спортзале, а то что-нибудь случится — нам потом отвечай.

— Не бойтесь, ничего не случится. Что мы, маленькие, что ли? — говорит Князева.

Классная машет рукой:

— Ну, смотрите… Только чтоб все было хорошо. И долго не задерживайтесь. Посидите немного — и спать.

Всей толпой выходим из спортзала, остаются только классная с Лариской. Может, еще Сухие остались бы — перебирать свои микросхемы, — но раз все идут, то и они тоже. Коноплева берет свой магнитофон «Весна» и кассеты.

Внизу студент что-то чертит. Я спрашиваю его:

— Слушай, ты не знаешь, где здесь магазин, чтоб взять пива?

— Сейчас выходите — и направо по этой улице.

— А во сколько закрывается?

— В девять.

— Значит, еще успеем. Ну что, пиво все будут?

Сухие и чмошные бабы кривятся, но я говорю:

— Слушайте, а зачем вы вообще сюда поехали? Одни, без родоков, — и сцыте пива выпить? Что, классная заметит? Ничего она вам не сделает, если и заметит. Давайте хоть по одной.

Идем в магазин, я беру себе две, Антонов — тоже, остальные — по одной. Потом — обратно к школе.

— Давайте устроим дискотеку, — предлагает Коноплева.

— Где, прямо здесь? — спрашивают бабы.

— Ну а где еще?

Врубаем магнитофон, ставим на площадке за школой, сами в круг — и погнали. Окна спортзала — на другую сторону, классная нас не видит. Танцуем под «Мираж», тянем пиво. Вот это я понимаю — Ленинград. Даже Сухие танцуют — чтоб не говорили, что два придурка, белые вороны, хоть они такие и есть. Одеты как попало, большинство баб — в спортивных костюмах, только Князева и Коноплева в юбках. А вообще — все это херня. Какая разница, кто во что одет?

После третьей темы садимся на скамейку покурить. Я раздаю свой «Космос» — тянут руки даже те бабы, что никогда не курят. Сигарета под пиво — самое то. Я допиваю первую, ставлю под скамейку и открываю вторую.

Шепчу Князевой:

— Пошли прогуляемся.

— Пошли.

— Мы ненадолго, — говорю я всем.

— А куда это вы? — спрашивает с подколкой Коноплева.

— Сказал — ненадолго.

Идем по школьному двору. В руках — по пиву и по сигарете. Смотрим друг на друга, лахаем. Я спрашиваю:

— Ну как тебе Ленинград?

— Классно. Не то что наша вонючая дырка. Ненавижу ее. Поеду поступать в Ленинград или в Москву. А ты?

— Не знаю. Дожить еще надо.

Я хохочу, она тоже.

В заборе — пролом, за ним — двор пятиэтажки. Мы пролазим и садимся на детские качели, катаемся. Я придвигаюсь к Князевой, обнимаю ее. Она говорит:

— Дай мне еще сигарету.

Я даю ей «космосину». Мы курим, пьем пиво и смотрим вверх, на звезды. Светятся окна пятиэтажки. Кто-то орет с балкона:

— Где тебя носит?! Сколько можно ждать?! Все давно налито!

Я допиваю пиво и швыряю бутылку в кусты.

— Что, пойдем или еще посидим?

— Пойдем.

Она спрыгивает с качелей.

В восьмом классе учителя постоянно вычитывали Князевой, что красилась и ходила с сережками. А она всегда с ними грызлась, — а почему нельзя, а кто это запретил? Тогда они еще сильнее до нее доколупывались, — тем более что отличница. Говорили — лучше бы ты про учебу больше думала.