Страница 55 из 138
Отвязалась я, да на себя поглядела. И такая во мне злость поднялась! У него кончар был за поясом. Я ему в волосы вцепилась, башку отогнула... Знаешь, как овец режут? Думала - заверещит, а он захрипел только... Тихо так... И все! Кровища, правда, во все стороны... Я в дверь-то выглянула: за столом все вповалку. Свечи догорают, в стене вместо лучины целый факел. А на дворе светло уже. Сейчас, думаю, я тебя найду и как барана!.. А его за столом не оказалось! Что тут делать?! С меня, пока искала, уже и кураж слетел, и страх вернулся. Надо скорей выбираться. Но факел со стены сдернула, да в спальню его, где меня сильничали. Из горницы выходить, гляжу, у двери, как нарочно, рогатина в углу! Я ее хвать, выскочила, да дверь снаружи и приперла! И бежать. Пока до дома добежала, Мишку у соседей нашла, подняла, одела-обула, гляжу: тиунов терем хорошо-о занялся! Уж и пламя из окон хлестануло. Я в лес. Знала, что искать начнут. Но у Гришки была заимочка тайная, там он нас и нашел через неделю.
Я ему все-то, как вот тебе сейчас, рассказывать побоялась. Он и до сей поры не знает. Я только про тиуна. Да как подручники его меня хватали, таскали, лапали, вязали. Ему и того хватило. Чуть всю заимку по бревнышку не разнес. А успокоился - в лес нас увел. Далеко. Там на зиму устроились и стали жить. Так и пошло.
- Ну а тиун?
- Тиун-то? Ну как же. На пожаре кроме того, которого я... там еще четверо от дыма задохлись. Шестеро осталось. И сам Кондрат Михалыч. Гришка стал им башки рубить. Отрубит и во двор Кондрат Михалычу подбросит, отрубит и подбросит... После четвертой головы тот, сказывали, с ума сошел. Стал на коне один по лесу скакать и кричать: выходи, тать, на честный бой! Ну, Гришка вышел. (Дмитрий вспомнил свой с Гришкой поединок, представил бедного бабника-тиуна и содрогнулся.) А голову его мне принес показать, - Дарья перекрестилась. Слезы ее высохли. - А уж после Кондрат Михалыча те двое, что в живых еще оставались, сразу сгинули куда-то, так их Гришка и не нашел.
Дмитрий, подавленный страшным рассказом, не мог придумать, что говорить, и брякнул почему-то:
- Значит, я больше Гришки узнал?
- Ну - ты! Ты ведь меня не убьешь. И ты мой спаситель, мой благодетель, чего мне от тебя таить? - Дарья смотрела ясно и преданно.
- Спаситель? - в интонации Дмитрия ясно слышалось: и только? В глазах Дарьи мелькнул вопрос, но только на миг, она поняла:
- Что ты, Мить! Да я тебя... Да ты мне за одну ночь столько дал, сколько Гришка за всю жизнь не мог! (Дмитрий передернул плечами: "Еще бы, черт возьми! Целую ночь напролет! Я такого еще ни разу не проделывал".) Не-ет, ты особенный! Как ты меня сразу глазами околдовал! Я сама себе поверить не могла! А уж когда взял той ночью, с тех пор я, кроме как о тебе, и думать ни о ком не хочу! - Дарья встала и двинулась на него, и он сказал себе: держись! И завертелось!
Но к рассвету она все-таки сомлела. Ведь ей не удалось поспать днем, как ему, и ослабев в очередной раз, она раскинулась на подушках, притихла и... громко и спокойно засопела.
"Неужели?!"- еще не веря, что закончилось, Дмитрий осторожно поднялся, умылся и долго полоскал рот. Сел за стол, выпил и съел хороший кусок окорока. Окликнул тихо: Даша! Она спала. Окликнул громче - ответа не было. Тогда он собрался, выпил еще и вышел во двор.
Почти рассвело. Он не знал, где находится (Дарья привела его сюда за руку в темноте), стал осматриваться и понял, что бабкина избушка стоит среди множества таких же маленьких и убогих на береговом откосе. Глянул вниз: там размахнулась Волга. От воды поднимались, заворачиваясь в дуги, длинные полосы тумана. Дмитрий зябко поежился, но решился: сбежал вниз, сбросил с себя одежду и бултыхнулся в воду.
"Йыхх!" - сердце подкатилось к горлу, он побарахтался несколько секунд, уже не думая никуда плыть, и выскочил на берег, зубы у него стучали. Оделся и стал медленно подниматься по откосу в ту сторону, откуда приветливо поблескивали золотом маковки церквей.
* * *
Город производил впечатление жуткое. Он не был пуст - люди валялись как попало, кучами и поодиночке, раскинувшись и скрючившись, во всех закоулках и прямо посреди улицы - везде. И мертвым он, вроде, не казался. Но был ужасающе тих и фантастически неподвижен. Даже собаки, валявшиеся в пыли вперемежку с людьми, не поднимали головы, не двигались, когда Дмитрий проходил мимо. Он уже смирился с тем, что один шевелится на этих улицах, когда, минуя церковь, увидел еще одного живого. На ступенях паперти сидел узкий и длинный, как жердь, уже сидя казавшийся высоким, одетый во все черное человек.
Настроение у Дмитрия после пережитого приключения, кружки меда и раннего купания было весело-агрессивным, а в этой жутковатой неподвижности толкало к общению. Человека он узнал. Это был монах Павел, прозвищем Высокий, известнейший в городе книжник и мудрец. Дмитрий подошел и сел рядом:
- Не спится?
- Утром думается хорошо. Легко.
- А я тебя знаю.
- Хм...- монах не выказал никакого удивления, - меня, пожалуй, каждый нижегородец знает.
- Да ведь я-то не нижегородец.
- По усам вижу. Так откуда ж ты?
- Из Москвы. Даже не так. Из Литвы.
- А-а... с князем Дмитрием которые?
- Ага.
- Да, заварили вы кашу. Хорошо, коль расхлебывать с нами останетесь. А то завернетесь, да назад, в свою Литву. А мы?
- А вы что, дети малые, чтоб из Литвы приезжали сопли вам подбирать? Дмитрия разозлило это, так отличное от теперешнего всеобщего ликования, суждение. - Мы ведь не сами сюда, нас князь ваш позвал.
- Позвал... - Павел вздохнул тяжело. - Вряд ли он предполагал вот это все...
Последние слова Дмитрий простодушно отнес к валявшимся вокруг пьяным:
- Но ведь это от радости. Сколько лет ждали!
- А ты? - Павел с укором глянул прямо в глаза Дмитрию и, болезненно поморщившись, отвернулся. - Ты тоже радуешься?
- А разве можно иначе?
- А разве нельзя? - Павел дернулся было вновь взглянуть, но быстро опустил глаза.
- Послушай, - Дмитрий не стал гасить поднимающееся раздражение, неужели тебе, русскому, христианину, причастному к распространению веры, такой прекрасной (на первый взгляд, хотя бы внешне!), ко всему этому благолепию, - Дмитрий повел рукой назад, на купола церкви, - к культуре, вот лично тебе не обидно, что темные, грязные, тупые скоты, выплеснутые дьяволом откуда-то из пустынь, нас победили, подмяли, сграбастали, сделали рабочей скотиной и теперь катаются как на волах, вытирают об нас ноги и смеются. Над нами! Причастными к образованию, культуре, вере. А?!
- Что ж я, чурка деревянная? Обидно.
- Ну и?!.
Павел долго молча поправлял и разглаживал свою недлинную и довольно жидкую бороду, в которой редко уже где виднелись темные волосы, потом совсем отвернулся:
- Не буду больше лукавить, князь, я ведь тоже тебя знаю. С кем бы другим стал я так говорить? Но вот ты, побивший татар и давший некоторое удовлетворение своей, да и каждой русской, душе, неужели даже ты не можешь взглянуть шире?
- Шире?!
- Да. Подняться над этими, бесспорно громадными, но перед лицом детей наших, перед будущим - не такими уж вот и нестерпимыми обидами.
- Я никогда бараном не был и умное слово, надеюсь, понять смогу.
- И я надеюсь. Иначе не стал бы огород городить. Ведь ты человек незаурядный...
- Но-но! Никогда не терпел лести!
- Ххе! Мало ты обо мне, стало быть, слышал. Совсем не слышал. Иначе знал бы, что я никому еще за всю жизнь не польстил.
- Что ж это - я первый?
- Фу! Говорю же - нет. Ты очень самоуверенный и занесшийся в своей скромности (а значит, гордыне!) слабый человек.
- Что-то я не понимаю, - Дмитрий пожал плечами, - ты только что назвал меня незаурядным.
- Ну и что?
- А как же соединить? Лесть?
- Опять лесть! Не лесть, а правда! На кой дьявол мне тебе льстить? Мальчишка!
- Вот тебе раз! - Дмитрий развеселился. - То незаурядный, то мальчишка...