Ваше Благородие

Вернулся он через минуту несолоно хлебавши.

- Мадемуазель, увы. Всеми номерами завладели ваши соратницы, а я - человек старомодного воспитания и драться с женщиной из-за газеты не буду.

- А из-за чего будете?

- Ни из-за чего. Еще пива? Или чего-то покрепче?

- Покрепче нам нельзя. Пива, пожалуйста...

Бурцев отошел к стойке, а в Тамару опять вцепилась Рахиль.

- На что спорим, - лукаво сказала она, - что ты сейчас подскочишь до потолка?

- Поцелуй меня в... плечо.

- Никто меня не любит! А должны бы... Делаем фокус-покус, - она достала из-за спины свернутую газету. - Раз!

Газета развернулась и легла на стол перед Тамарой.

- Два!

"Три" она не услышала. Как вернулся с пивом Бурцев - тоже не услышала. Она не услышала бы и выстрела над самым ухом - все ее внимание поглотила первая полоса газеты "Русский Курьер", на которой аршинными буквами было напечатано:

"ПОЧЕМУ МЫ ВОЮЕМ?"

А внизу - не такими аршинными:

"Капитан НЕТ" - человек, который, кажется, знает ответ"...

А между заголовком и подзаголовком, как "Цельсь!" между "Готовьсь!" и "Пли!" - две фотографии, одна отличного качества, двухлетней давности, а вторая - мерзкая, явно переведенная с видеопленки, но на обеих - одно и то же лицо, до последней морщинки знакомое, уже оплаканное лицо...

Не помня себя, Тамара перевернула страницу и пробежала глазами текст. Вернее, его начало - прочесть всю полосу она не могла, ее распирали чувства, хотелось куда-то бежать и что-то делать...

- Сударыня, я идиот, - проговорил Бурцев. - Он - ваш муж?

Последний вопрос прозвучал уже Тамаре в спину.

В здание штаба поручик Уточкина влетела со скоростью лидера гладких скачек.

- Миссис Голдберг! - крикнула она. - Ваше благородие! Рут!

- Какого черта... - Капитан Голдберг поднялась с дивана. - Уточкина, что случилось? Пожар? Боевая тревога? Я сегодня посплю или нет?

- Мэм, я прошу разрешения поехать в Бахчисарай.

Командир эскадрильи посмотрела на часы.

- Не разрешаю. Через три с половиной часа у тебя вылет, через час передадут новое задание.

- Мэм, я успею!

- Это тебе кажется. На дорогах черт-те что, ты провожкаешься все четыре часа. Разбитая бронетехника, тягачи, куча гражданских машин, патрули... Ты знаешь, что из Севастополя идет эвакуация детей? Ты знаешь, что все, у кого есть на чем ехать, спасаются из городов? И разговора быть не может.

- Мэм!

- Нет, я сказала!!! Уточкина, я все понимаю, но - нет.

"Все ты понимаешь!", - Тамара, выйдя на улицу, пнула ни в чем не повинную дверь пяткой. - "Ни хрена ты не понимаешь, проклятая фригидная дура". За эту мысль ей тут же стало стыдно, но злость была сильнее.

-Тамара! - Капитан стояла у окна, скрестив руки на груди, похожая на индейского вождя. - Телефоны, между прочим, работают.

Тамара откозыряла и побежала к столовой, возле которой находился телефон-автомат.

Длинный гудок... Сейчас... Еще один... Телефон стоит возле самой постели... Гудок... Наверное, он не в спальне. На то, чтобы дойти до телефона нужно время. Гудок... Он же не может двигаться быстро. Боже мой, я бы на пузе доползла до аппарата! Гудок... Обычно после шести гудков она вешала трубку шести гудков как раз достаточно, чтобы услышать и добраться из любого места квартиры. Седьмой гудок... Восьмой... девятый...

Она идиотка! Арт наверняка в гарнизоне!

Снова быстрый пробег пальцев по кнопкам. На этот раз - только один гудок.

- Девяносто третий у телефона.

- Мне нужен капитан Верещагин.

- Он всем нужен, мэм.

Тамара убила бы этого остряка, если бы могла сделать это по телефону.

- Очень хорошо, позовите его.

- Не могу, мэм. В данный момент он находится в госпитале.

- В каком?

- Не могу знать, мэм.

Удавить тупую пехтуру. Какой это может быть госпиталь? Бахчисарайский? Севастопольский? Симферопольский?

Время есть. Начнем с бахчисарайского...

Империя наносит ответный удар

Смутные дни - время крапить масть

Смутные дни - время кривить рты

Смутные дни - время делить власть

Смутные дни - время решать, с кем ты

К. Кинчев

Москва, 1 мая, 0600 - 1100

В этот день на пиках красных флагов, украшавших улицы советских городов по случаю светлого праздника Первомай, появились скорбные черные ленты. Демонстрации отменили, назначили траур. С Днем Международной Солидарности Трудящихся вас, граждане!

Подлое, ничем не спровоцированное нападение белобандитских самолетов на мирные советские аэродромы, отозвалось горечью в сердцах миллионов советских людей.

- Вот падлы-то, - переговаривались в очередях за хлебом, маслом, колбасой, мясом, рыбой, сыром, сахаром, водкой жители городов и сел. - И ведь без предупреждения, как немцы в сорок первом!

- А наши что?

- А что наши? Они, что ли, сумели помешать? Позор на весь мир: армию держим больше всех, а каких-то беляков не можем шапками закидать.

- Тише, товарищи, тише...

- Ничо-о, навтыкаем им! Деды-отцы им втыкали, и мы навтыкаем!

- Уж ты навтыкаешь, старый алкаш...

- Молчи, ебдыть, курва! Молчи, морда твоя жидовская, потому что щас как заепиздосю тебе между глаз!...

- И не стыдно, товарищи? В такую минуту...

- А ты тоже уйди, стукачина! Без тебя разберемся!

Правда, были и другие разговоры. В одной из комнат "комубежаловки" один из волосатых мальчиков сказал другому, потрясенно выключая радио:

- А здорово им наши вломили...

И уже пели в подворотнях на разухабистый мотивчик из "Чингисхана": "Москоу, Москоу, забросаем бомбами - будет вам Олимпиада, а-ха-ха-ха-ха!"

***

Тот же день, Завидово, 0900 - 1400

На даче, где собрались Портреты - но уже не Большой круг, а Малый, из самых ключевых фигур - Олимпиаду и ее срыв не обсуждали. Хер с ней, Олимпиадой - судьба страны решается.

- Доигрались, значит, - с отеческой укоризной сказал Замкнутый. - Тут нам кто-то обещал победу на блюдечке с голубой каемочкой. Товарищ Маршал, вы часом не помните, кто это был?

Маршал съежился так, что ордена, как правило, вольготно располагавшиеся на груди, горько заскребли друг о друга.

- Готов признать... И искупить... - пробормотал он. - Как верный сын партии....