Мирные действия

– А в чем?

Майлз сгорбился, опершись локтями на колени и рассматривая свое собственное искаженное отражение в носках начищенных полуботинок. – Я думал, из-за кронпринца Зерга Грегор знает, каково – и надо ли – рассказывать кому-то, что его папа был преступником. Если так можно назвать принца Зерга из-за его тайных пороков.

– Я мог бы его так назвать, – вздохнул граф. – К моменту смерти он был преступником, и наполовину сошедшим с ума. – В те дни, подумал Майлз, адмирал Форкосиган был на самом высоком уровне очевидцем бедственного вторжения на Эскобар. Он выпрямился; отец взглянул ему прямо в лицо и мрачно улыбнулся. – Удачный выстрел с эскобарского корабля был самой большой в истории благосклонностью фортуны к Барраяру. Хотя теперь, задним умом, я сожалею, что мы так плохо поступили с Грегором и этими сведениями. Полагаю, что он добился большего успеха?

– Я думаю, что он обошелся с Никки… хорошо. Во всяком случае, у Никки не будет ощущения, что его мир рушится на части. Конечно в сравнении с Зергом Тьен был не так уж плох – просто дурак и взяточник. Но на это было трудно смотреть. Девятилетнему мальчику не стоит иметь дело с чем-то столь мерзким и так близко его затрагивающим. Что это сделает из него?

– Наверное… десятилетнего, – сказал граф. – Делаешь то, что должен. Растешь или съеживаешься. Ты должен верить, что он будет расти.

Майлз побарабанил пальцами по обтянутой тканью ручке дивана. – До меня все еще доходит, насколько искусен оказался Грегор. Признав, что Тьен растратчик, он перетянул Никки на нашу сторону. Никки теперь крайне заинтересован в поддержании легенды, защищающей репутацию его покойного папы. Странно. Что как-то приводит меня к тебе. Грегор попросил – нет, пожелал и потребовал, не менее того! – чтобы ты дал мне тот же урок, что и ему: честь против репутации. Наверное, это было незабываемо.

Граф наморщил бровь. – Лекция? О. Да. – Он коротко улыбнулся. – Если это так отпечаталось у него в мозгу, хорошо. С молодыми людьми часто спрашиваешь себя – отложилось ли в них хоть что-нибудь из сказанного тобой или ты просто бросаешь свои слова на ветер.

Майлз неловко поерзал, спросив себя, не относилось ли последнее замечание и в его адрес. Ну, какая именно часть этого замечания. – М-м? – побудил он отца продолжать.

– Я бы не назвал это лекцией. Просто полезное разъяснение отличий. – Он протянул руку, ладонью вперед, жестом равновесия. – Репутация – это то что другие знают о тебе. А честь состоит в том, что ты знаешь о себе сам.

– Гм.

– Тенденция к зарождению конфликтов возникает, когда это не одно и то же. В отношении смерти Форсуассона – как ты сам себя ощущаешь?

И как он умеет вот так нанести удар в самую сердцевину раны? – Я не уверен. Нечистые мысли в счет?

– Нет, – сказал граф твердо – Только действия.

– А как насчет глупых поступков?

– Это серая область, и не говори мне, что ты уже не бывал в таких сумерках.

– Большую часть жизни, сэр. Время от времени поднимаясь до мерцающего света познания. Но на такой высоте мне не выжить.

Граф приподнял брови и криво улыбнулся, но милосердно воздержался от согласия. – Так. Тогда мне кажется , что твои непосредственные проблемы лежат в большей степени в области репутации.

Майлз вздохнул. – Я себя чувствую, будто меня всего изгрызли крысы. Маленькие едкие твари, которые нападают на меня слишком быстро, чтобы я успел развернуться и дать им по голове.

Граф погрузился в изучение своих ногтей. – Могло быть хуже. Самое ужасное чувство пустоты испытываешь, когда видишь осколки своей разбившейся вдребезги чести у своих ног, а твоя общественная репутация, наоборот, взлетает и парит высоко. Это уничтожает душу. А другое – просто очень, очень раздражает.

– Очень, – сказал Майлз горько.

– Ха. Хорошо. Могу предложить тебе кое-какие утешительные соображения?

– Пожалуйста, сделайте это, сэр – Во-первых, это пройдет. Несмотря на бесспорную привлекательность идеи секса, убийства, заговора и еще большего секса, людям в конце концов надоест этот рассказ, какой-то другой бедняга совершит какую-нибудь ужасную светскую ошибку, и их внимание переключится на новую игрушку.

– Какого секса? – раздраженно пробормотал Майлз. – Ничего такого не было. Проклятье. Или бы это все показалось более стоящим. Я даже еще не пробовал поцеловать эту женщину!

Губы его собеседника дрогнули. – Мои соболезнования. Во-вторых, учитывая это обвинение, никакое другое, меньшее, обвинение против тебя никого не будет волновать. В ближайшем будущем.

– О, замечательно. Значит, теперь я могу устроить заговор, пока мне шьют предумышленное убийство?

– Ты должен был быть удивлен. – Легкий юмор мелькнул в глазах графа – Майлз не предполагал, что именно тот мог вспомнить – и тот продолжил:

– В-третьих, этим невозможно управлять – или бы я уже воспользовался этим. Пытаться представить или отреагировать на то, что думает каждый идиот на улице – на основе минимума логики и еще меньшего количества информации – всего лишь приведет к тому, что ты свихнешься.

– Мнение некоторых людей для меня имеет значение.

– Да, порой. Ты здесь знаешь, чье?

– Катрионы. Никки. Грегора. – Майлз поколебался. – Это – все.

– Что, твои бедные стареющие родители не входят в этот краткий список?

– Мне жаль, что вы плохо обо мне подумаете, – произнес Майлз медленно. – Но в этом случае, вы – не те… не уверен, как правильно сказать. Используя мамину терминологию… я согрешил не против вас. Так что ваше прощение спорно.

– Гм, – сказал граф, потирая губы и разглядывая Майлза с невозмутимым одобрением. – Интересно. Хорошо. В качестве твоего четвертого утешения укажу, что в этом скопище народу, – движением пальцев он очертил Форбарр-Султану и весь Барраяр, – приобрести репутацию хитрого и опасного человека, который без угрызений совести пойдет на убийство, чтобы добиться и защитить свое, не совсем плохо. На самом деле, ты мог бы даже найти ее полезной.

– Полезной! Что, сэр, прозвище Мясника Комарры бывало для вас удобной опорой? – произнес Майлз с негодованием.

Его отец прищурил глаза, частично в мрачном развлечении, частично в уважении. – Я нашел его неоднозначным… проклятием. Но да, время от времени я использовал вес этой репутации в отношении некоторых впечатлительных людей. Почему и нет, я за нее заплатил сполна. Саймон говорил, что с ним было то же самое. Унаследовав СБ от Великого Негри, он был вынужден использовать все, чтобы лишить своих противников присутствия духа, чтобы заставить их остановиться и заткнуться.

– Я работал с Саймоном. Он чертовски хорошо умел выбить почву из-под ног. И это было не только из-за его чипа памяти или витавшего там призрака Негри. – Майлз покачал головой. Только его отец, с его предельной искренностью, мог расценивать Саймона Иллиана как некоего обычного подчиненного. – Как бы то ни было, люди, возможно, воспринимали его как зловещего, но не как продажного. Он не был бы и наполовину так страшен, не умей он убедительно изображать такое непримиримое безразличие к… в общем, ко всем человеческим страстям. – Он сделал паузу, вспоминая сокрушительный стиль руководства своего бывшего командира и наставника. – Но черт возьми, если… если мои враги не признают за мной хоть минимума морали, пусть они по крайней мере допустят, что я компетентен в своих пороках! Если бы я собрался убить кого-то, я сделал бы намного более гладкую работу, чем этот отвратительный беспорядок. Никто даже не предположил бы, что это было убийство, ха!

– Я тебе верю, – успокоил его граф. Он приподнял голову со внезапным любопытством. – А… тебе это когда-нибудь приходилось?

Майлз снова зарылся в диван и поскреб щеку. – Была одна миссия для Иллиана… не хочу говорить об этом. Это была тайная, неприятная работа, но мы ее выполнили. – Он задумчиво вперил взгляд в ковер.

– Действительно. Я просил его не использовать тебя для убийств.

– Почему? Боялся, что у меня сложатся дурные привычки? Как бы то ни было, это было намного сложнее чем просто убийство.