Мирные действия

– Это все история, парень. Я увеличиваю твои шансы при подсчете голосов?

– Нет, – вздохнул Рене. – Вас я уже учитывал.

– Иногда один голос является решающим.

– Я схожу с ума, думая, что все могло бы уже решиться. – признался Рене. – Ненавижу. Жаль, что все еще не закончено.

– Терпение, Рене, – рекомендовал Майлз. – Ты не должен терять своего преимущества из-за расстройства нервов. – Он глубокомысленно нахмурился. – Кажется, у нас есть два равных юридических прецедента, конкурирующих друг с другом. Граф выбирает своего преемника, с согласия Совета, подтверждаемого вотумом одобрения, как это было с Лордом Полуночником.

Рене криво улыбнулся. – Если лошадиная задница может быть графом, так почему не целая лошадь?

– Я думаю, это было на самом деле одним из аргументов пятого графа Форталы. Интересно, сохранились ли еще в архиве какие-то расшифровки стенограммы тех заседаний? Если так, мне надо как-нибудь их почитать. Как бы то ни было, Полуночник явно показал, что кровная преемственность хотя общепринята, но не обязательна. Даже если в этом случае в конце концов граф не достиг того, что хотел, есть еще множество других не столь незабываемых прецедентов подобного типа. Выбор графа важнее графской крови – если граф не забыл выбрать. И лишь тогда играет роль первородство по мужской линии. Твой дедушка был утвержден наследником, когда… когда был жив муж его матери, так ведь? – Майлза утвердили наследником его собственного отца в период Регентства, когда отец был в полной своей власти, чтобы протащить это через Совет.

– Да, но мошеннически, как это утверждается в иске Сигура. А результат мошенничества не может быть признан действительным.

– А не мог бы старик знать об этом? И есть ли какой-то способ доказать это, если это так? Поскольку если он знал, что твой дедушка ему не сын, его утверждение было законным, и возражение Сигура испаряется.

– Если шестой граф и знал, мы не смогли найти свидетельства этого. Мы переворачивали архивы семьи вверх дном целыми неделями. Думаю, он не мог знать, а то , разумеется, убил бы ребенка. И его мать.

– Я не так уверен. Оккупация была странным временем. Я тут думал о «войне ублюдков» в Дендарийских горах. – Майлз понизил голос. – Если было известно, что отец младенца цетагандиец, женщина делала аборт или ребенка убивали как можно скорее. Время от времени партизаны имели обыкновение устраивать своего рода ужасную игру, подкидывая оккупационным солдатам маленькие трупики. Таким дьявольским образом они старались лишить присутствия духа цетагандийских солдат. Во-первых, это было нормальной человеческой реакцией, и, во-вторых, даже те, кто слишком очерствел к тому времени чтобы что-нибудь чувствовать, понимали, что если куда-то подкидывали мертвого младенца, туда же могли подложить и бомбу.

Рене скривился от отвращения, и Майлз с опозданием понял, что аляповатый исторический пример мог бы приобрести для него новое и личное значение. Он поспешил продолжить, – Но не только цетагандийцы возражали против таких игр. Кое-кто из барраярцев тоже это ненавидел, считая это пятном на нашей чести – принц Ксав, например. Я знаю, что он неистово спорил об этом с моим дедушкой. Твой де… шестой граф мог быть полностью солидарен с Ксавом, и то, что он сделал для твоего деда, было своего рода молчаливым ответом.

Рене с пораженным видом наклонил голову. – Я никогда о этом не думал. Верно, он был другом старого Ксава. Но это все еще не дает нам никаких доказательств. Кто мог знать, о чем покойный граф догадывался, но никогда в этом не признавался?

– Если у тебя нет никаких доказательств, то у Сигура нет и опровержения.

Рене слегка оживился. – Это правда.

Майлз вновь пристально уставился на великолепную панораму урбанизированной речной долины. Несколько маленьких судов с пыхтением двигались в обоих направлениях по сужающемуся потоку. Форбарр-Султану построили давным-давно в том месте континентальной части материка, куда еще можно было добраться от побережья – выше по реке торговые перевозки были невозможны, им мешали пороги и водопады. Только за последние сто лет – с момента окончания Периода Изоляции – дамба и плотины вверх по течению от Звездного Моста трижды рушились и были восстановлены.

Сквозь нежно-зеленые верхушки деревьев напротив особняка Форбреттенов виднелись зубцы крепостной стены Замка Форхартунг, серые и архаичные. Традиционное место собраний Совета Графов свысока – в прямом и переносном смыслах этого слова, как сухо подумал Майлз – смотрело на все эти преобразования. Когда не велось войны, можно было очень долго ждать изменения состава Совета по причине смерти кого-то из старшего поколения графов. В нынешнее время в Совете за год утверждалось в среднем одно-два новых лица, да еще с ростом продолжительности жизни темпы этого оборота все более замедлялись. Утверждение одновременно двух графов, да еще на каждое место было по два претендента – один из прогрессистов, другой из консерваторов – было весьма необычным делом. Или, скорее, именно место Рене разыгрывалось между двумя основными политическими партиями. Другой случай был более таинственным.

Майлз спросил Рене, – Ты не знаешь, в чем состоит выдвинутое леди Донной Форратьер возражение против наследования графства Форратьер ее кузеном Ришаром? Ты слышал об этом что-нибудь определенное ?

Рене махнул рукой. – Мало что. Но с кем мне в последнее время удалось побеседовать? Исключая присутствующих. – Он кинул на Майлза взгляд тайной благодарности. – Бедственная ситуация показывает, кто твои настоящие друзья.

Майлза обеспокоила мысль о том, как много времени потребуется ему, чтобы справиться с этим. – Не думай обо мне лучше, чем я есть, Рене. Я бы последним на Барраяре стал утверждать, что немного инопланетной крови в жилах делает человека неподходящим для графского титула.

– О. Да. Ты наполовину бетанец, верно. Но в твоем случае, по крайней мере, это правильная половина.

– На пять восьмых бетанец, если быть точным. Меньше чем наполовину барраярец. – Майлз осознал, что он только что подставился для едкого словца относительно своего роста, но Рене случаем не воспользовался. Байерли Форратьер никогда не пропустил бы такой возможности, а Айвен по крайней мере посмел бы усмехнуться. – Я обычно стараюсь избегать привлекать внимание людей к этой арифметике.

– Действительно, я кое-что думал по поводу леди Донны, – сказал Рене. – Ее дело могло бы в конце концов вылиться посягательством на ваши, Форкосиганов, права.

– О?

Отвлекшись от мрачного изучения свой собственной дилеммы, Рене немного оживился. – Она выдвинула свой иск и немедленно отправилась на Колонию Бета. На какую мысль это тебя наводит?

– Я был на Колонии Бета. Там есть масса возможностей, так что трудно их даже рассортировать. Первая и самая простая мысль – то, что она отправилась собрать что-то вроде неясного свидетельства относительно родословной ее кузена Ришара, его наследственности или преступлений.

– Ты когда-нибудь встречался с леди Донной? «Просто» – не то слово, которым можно ее описать.

– М-м, это так. Наверное, нужно расспросить Айвена о его догадках. По-моему, он когда-то спал с ней.

– Кажется, меня тогда не было в городе. В этот период я был на активной службе. – В голосе Рене проскользнуло – или, Майлзу это показалось? – легкое сожаление о военной карьере, которою ему пришлось оставить. – Но я не удивлен. Говорили, что она просто коллекционировала мужчин.

Майлз заинтересованно поглядел на хозяина дома. – А тебя она в свою коллекцию включила?

Рене усмехнулся. – Мне этой чести не досталось. – Он ответил собеседнику таким же ироническим взглядом. – А как насчет тебя?

– Это когда у нее под рукой был Айвен? Сомневаюсь, что она когда-нибудь опускала глаза достаточно низко, чтобы меня заметить.

Рене выставил ладонь, будто отклоняя вспышку самокритики Майлза, и тот прикусил язык. Он был теперь Имперским Аудитором; прилюдное нытье по поводу доставшегося ему в этой жизни жребия звучало странновато. Он выжил. Никто теперь не мог бросить ему вызов. Но было ли аудиторство достаточным, чтобы побудить обычную барраярскую женщину не обращать внимания на остальное? Так что хорошо, что ты влюблен не в среднюю женщину, а, парень?