Страница 97 из 174
У неё был столь возбуждённый вид и крикливый, какой-то запальчивый голос, что присутствующие сочли нужным, потупив глаза, отмолчаться. Молчал и Никита Панин. Видя замешательство присутствующих, Екатерине ничего не оставалось, как спросить каждого персонально.
- Скажите, Никита Иваныч, - обратилась она к Панину, - хорошо или дурно я поступаю?
Опасаясь испортить отношения с Екатериной и не теряя надежды возвысить брата до "особы знаменитой", Никита Панин отвечал ей чрезмерно почтительным, даже вкрадчивым голосом:
- Не только не хорошо, ваше величество, но и бедственно в рассуждении целости империи. Оная ваша поездка в Москву, увелича вне и внутри империи настоящую опасность, более ежели она есть на самом деле, может ободрить и умножить мятежников и даже повредить дела наши при других дворах. Считая, что он достаточно запугал императрицу, пожелавшую занять пост "особы знаменитой", Никита Иваныч опустил голову и смолк.
Екатерина прищурила на него глаза и отвернулась. Её поддержал Григорий Потёмкин:
- А что ж, а что ж, - сказал он. - Я по сему с Никитой Иванычем не согласен в корне. Поездка вашего величества в Москву навряд ли повредит империи внутри и вне её.
Был опрошен князь Орлов. Он сидел с презрительным ко всему равнодушием, хмуро косился на Потёмкина и, ссылаясь на нездоровье, на плохой сон, извинился, что по сему поводу "никаких идей не имеет".
"Окликанные дураки", - как выражался про них в письме к брату Никита Панин, - бывший гетман Разумовский и Голицын - тоже твёрдым молчанием отделались. Скаредный Чернышёв трепетал между фаворитами, он вполголоса вымолвил, что самой императрице ехать-де вредно, и сделал вид, что спешит записать имена тех полков, которым к Москве "маршировать вновь повелено".
В общем, поездка императрицы в Москву была отклонена. Государственный совет постановил: послать в первопрестольную два полка конных гусар и казаков да лёгкую полевую команду с несколькими орудиями; побудить дворянство к набору и содержанию конных эскадронов по примеру казанского дворянства и, наконец, отправить в Казань для командования войсками знаменитую особу с полной мочью.
Кто будет знаменитой сей особой - ни один из многочисленных присутствующих не знал. Гадали на Григория Орлова, на Румянцева, на бывшего гетмана Разумовского, наконец - на самого Потёмкина, но ни у кого и в помыслах не было о назначении на пост главнокомандующего генерала Петра Панина, столь неприятного императрице.
Вот тут-то Никите Панину и приспело время действовать.
В тот же день, после обеда во дворе, он отвёл Потёмкина в сторону и не без пафоса сказал ему:
- Дорогой друг, Григорий Александрович, сделай мне, старику, божескую милость, исхлопочи у всемилостивейшей, дабы она позволила мне принять на себя тяготы главнокомандующего для прекращения народных бедствий. Не могу терпеть больше... Ночи не сплю!
- Да что ты, Никита Иваныч... Перекрестись! - отступив на шаг и сцепив кисти рук пальцы в пальцы, с немалым изумлением проговорил Потёмкин. И тотчас же смекнул: "Ага, сейчас о Петре зачнёт, лисица". - Ты человек сугубо не военный, где ж тебе. Да и как мы без тебя здесь останемся? Подумай...
Никита потупился, в смущении погрыз ноготь, глаза его увлажнились. Он сказал:
- Ведь дело становится там час от часу важнейшим и сумнительнейшим. Ну... в таком разе, ежели не я, то Пётр Иваныч Панин мог бы с честью стать на защиту империи. Сей прославленный воин не столь дряхл ещё. Да ежели и на носилках довелось бы его нести, он всё едино примет на себя ратный подвиг ко спасению отечества. А ведь он бодр душою и телом. Поди, поди, друг, Григорий Александрыч, доложи о сем всемилостивой государыне.
Потёмкин сообразил, что братья Панины ищут случая привлечь его на свою сторону. "Ну, что ж, это хорошо. Они, в случае чего, помогут мне бороться с партией Орловых", - подумал он и направился в кабинет Екатерины.
Она только что кончила с Бецким партию в шахматы. Иван Иваныч Бецкий был первый просвещённый аристократ, долго живший в Париже, где познакомился с течениями по части особого воспитания детей, "дабы создать породу людей новых". Екатерина считала Бецкого своим единомышленником и благоволила к нему, этому гибкому, ловкому царедворцу. Прощаясь с Екатериной, он насмешил её французским анекдотом, поцеловал руку и ушёл.
Проводив его, Екатерина принялась перекладывать с письменного стола на шифоньерку новые книги, доставленные из академической лавки, чтоб захватить их в Царское Село.
- Я сейчас уезжаю, Гришенька, - сообщила она вошедшему Потёмкину.
- Куда, в Москву?
- Пока в Царское, - с улыбкой ответила она. - Уже лошади заложены.
- Матушка, тебе надлежит быть здесь ежечасно. Сама понимаешь... Хотя бы дня два-три. Послушайся меня, матушка, - он вскинул брови, брякнул в звонок и явившемуся камер-лакею приказал: - Её величество остаются в Петербурге. Распорядитесь, братец.
Екатерина насупилась, но вслед за сим на её вспыхнувшем лице появилась прощающая улыбка. Влюблённая в Потёмкина, она подмечала, что начинает несколько побаиваться его. Однако, видя в нём государственный ум и сильную волю, старалась оберегать свои отношения к нему, как к человеку ей необходимому. Да, Григорий Александрович - не Гришенька Орлов со своей мягкой, словно воск, натурой... Она сказала:
- Ты, Григорий Александрыч, чересчур ретив.
- Матушка, так надо. Да и глянь, какая туча заходит, - промолвил он, осанисто вышагивая к огромному, как дверь, окну, выходившему на Невские просторы.
- Глупости, - бросила Екатерина, - я в карете... - Она тоже подошла к окну и почувствовала себя возле великана в светло-зелёном, расшитом серебром кафтане не более, как подростком-девочкой. Из-за Невы, действительно, вздымалась туча, и на её свинцовом фоне сверкал под солнцем золочёный шпиль Петропавловской крепости.
- Так в чём же дело? - став рядом с Потёмкиным и положив ему руку на плечо, спросила Екатерина.
- А вот, - и Потёмкин, осторожно повернувшись к ней лицом и с нежностью целуя её руку, доложил ей свой разговор с Никитой Паниным.
- Что, Петра? Главнокомандующим?! - отступив от Потёмкина и зажимая пальцами уши, воскликнула Екатерина. - Нет-нет-нет!.. Не слушаю, не слушаю.