Страница 96 из 174
Главнокомандующий князь Щербатов, не имея известия, что он уже смещён со своего поста, всё ещё продолжал сидеть в Оренбурге. Михельсон передал Меллину часть своей команды и отправил его за Волгу для преследования пугачёвцев, а сам остался в Казани дожидаться какого-либо отряда, "ибо, доносил он, - весь народ в великом колебании, на моих же руках более 7000 пленных мужиков, кои после присяги хотя и распускаются по домам, но, при отсутствии войск, могут образовать шайки и предаться грабежам".
Взбудораженный опасным положением Казани и её губернии, генерал-майор Потёмкин сообщил своему полудержавному родственнику: "Не можно представить себе, до какой крайности весь народ в здешнем краю бунтует, так что вероятия приложить, не видев оное, невозможно. Источником оного крайнее мздоимство, которое народ разорило и ожесточило..." Главнокомандующему же князю Щербатову, не имея на то никакого права, он писал, в форме приказа, что нужно немедленно идти с воинскими частями в Казань, и заканчивал своё послание так: "Впрочем, вы знаете, князь, что злодей найдёт везде шайки, и что он наделает много зла, перейдя Волгу. Я ожидаю ваше сиятельство с крайним нетерпением".
В сущности, князь Щербатов в Оренбурге не бездействовал, но, будучи стеснён недостатком лёгких войск, он прибегал к полумерам, и то с крайним запозданием. Он приказал Муфелю двигаться к Казани, а князю Голицыну, не останавливаясь в Уфе, тоже идти в Казань. Наконец главнокомандующий сам прибыл в Казань, уже разорённую пугачёвцами. Первою его заботою было прикрыть Москву от всяких действий мятежников. Он приказал Михельсону идти на фланг пугачёвской армии и отрезать ей путь к первопрестольной столице.
Михельсон вскоре выступил из Казани и, несмотря на полученное им в пути известие, что Пугачёв повернул на юг, к Царицыну и Курмышу, предписал Меллину не идти прямо по пятам мятежников, а иметь их толпу всегда с левой от себя стороны, то есть препятствовать ей повернуть к Москве.
Михельсон рассчитывал, что Пугачёв в своём движении к югу наткнётся на свежие силы Муфеля (до 500 человек), следовавшего с Самарской линии в Казань. В то же время граф Меллин будет наступать на пугачёвцев слева, а он, Михельсон, угрожать с фланга. Совместными действиями трёх отрядов Пугачёв мог быть, по расчётам Михельсона, прижат к Волге и оказаться в безвыходном положении. Соответствующие меры к окружению пугачёвской армии были предприняты и главнокомандующим.
Но все эти меры и распоряжения сильно запоздали. Емельян Иваныч не встречал на своём пути ни пришлых войск, ни отпора со стороны местных властей. А потому в течение почти месяца беспрепятственно властвовал он в приволжских губерниях.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Г л а в а I
ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ПЁТР ПАНИН. МИР С ТУРЦИЕЙ.
НА ЮГ. КУРМЫШ, АЛАТЫРЬ. СУД
1
Никита Панин не дремал. Как только услыхал он обронённую Григорием Потёмкиным фразу о "знаменитой особе", тотчас написал об этом брату, а вскоре и сам выехал к нему в подмосковную деревню.
Братья любили друг друга и при встрече прослезились. Время брало своё. Но старший, Никита, выглядел моложе своего брата и был крепче его. Пётр Панин заметно дряхлел, становился тучным, однако жизненного огня было в нём ещё довольно.
В беседе Никита сказал:
- Как я уже сообщал тебе, Пётр, в виде письменном, фаворит на военном совещании молвил матушке тако: надлежало бы, мол, отправить некую знаменитую особу, вровень с покойным Бибиковым стоящую.
- А и умён этот Гриша одноглазый, ей-ей, умён, - перебил брата Пётр, расхаживая с палочкой по горнице.
- Да, охаять его в этих смыслах никак не можно... Человек с принципиями твёрдыми. И я думаю... - Никита сделал паузу и, уставившись в глаза брата, продолжал: - И я думаю, что сей знаменитой особой надлежало бы быть никому иному, а тебе.
Пётр прищурился на брата, поправил на лысеющей голове голубой колпак с кисточкой, его лицо изобразило ложную гримасу равнодушия, сменившуюся затем выражением властолюбивого тщеславия.
- Что ж, Никита, - сказал он, - я об этом казусе довольно думал. Но-о-о!..
- Ведь ты пойми, брат, - перебил его Никита под напором обуревающих его мыслей. - Потомки нарекли бы тебя героем, яко благополучно разрешившим сей бедственный народный кризис. И род наш, старинный род Паниных, вознесясь, навеки укрепился бы в истории.
- Да, ты сугубо прав, - высоко вскинув голову, ответил Пётр. - Но... Ты сам ведаешь: матушка на меня зуб имеет и ни за что на свете не отважится создать из меня персону знаменитую. Побоится! - воскликнул Пётр, пристукнув тростью в пол. - Она и Гришки-то одноглазого побаивается, а тут ты меня толкаешь в грансеньоры... Да ведь я царских полномочий себе запрошу.
- Так и надо, так и надо, Пётр! Лишь бы ты согласился, а уж там... Положись на меня.
- Я согласен... Что ж, ради спасения отечества и пошатнувшегося корпуса дворянского утверждения, я согласен...
Братья снова крепко обнялись и снова прослезились. Пётр вдруг почувствовал, что душа его ширится, за плечами как бы вырастают крылья, под ноги подплывает некий пьедестал и вздымает его всё выше, выше. Призрак власти реет над ним, захватывает его, зовёт на подвиг...
21 июля в Петербурге уже было получено известие о сожжении Казани.
Правительство, в особенности сама императрица, отнеслась к этому известию весьма тревожно: распространение мятежа угрожало не только внутренним губерниям, но даже и Москве.
- Чёрт возьми! - воскликнула Екатерина. - Все, все, даже Михельсон, не могут угнаться за маркизом Пугачёвым!
- Это ничего, - ответил ей Потёмкин, - сие оттого и происходит, что Пугачёв больше не царствует. Он царствовал в Оренбурге, а ныне бежит, как заяц.
Екатерина собрала заседание государственного совета. Она явилась на совет запросто, без пажей, без адъютантов. Открыв заседание, она в своей речи дала общую характеристику восстания, гневно отзывалась о действиях главнокомандующего Щербатова и подчинённых ему лиц. И в конце речи заявила:
- Я весьма и весьма опасаюсь за Москву. Пугачёв прокрадывается к первопрестольной, дабы как-нибудь там пакость какую ни на есть наделать сам собою, фабричными или барскими людьми. А по сему, и ради спасения империи, я намерена сама ехать в Москву и взять на себя все распоряжения к усмирению восстания и ко благу общества клонящиеся! Прошу государственный совет высказать по сему свои суждения.