Страница 88 из 174
- Ужо-тка, ужо я всего с грядок понадёргаю, - обрадованно сказала женщина и шустро двинулась к плоту с огородом.
- Стой, Матрёнушка! - остановил её Пугачёв. - Не рушь зря огорода, вам ещё долго плыть, пригодится. А мне бы луку зелёного пучочка три да чесноку малость. Уважаю я чеснок-от...
Пока баба бегала на плот, Пугачёв, продолжая беседу с плотогонами, заговорил о переправе его армии на тот берег, расспрашивал о Нижнем Новгороде. Они сказали, что губернатор Ступишин город укрепил хорошо, есть пушки, есть и солдаты. Что касаемо переправы, то лучше этого места не найти, да к тому же у них много челнов, а у бурлаков два порожних баркаса.
Матрёна притащила с огорода всякой всячины, передала Ермилке, а "батюшке" вручила вышитое, тонкого холста, полотенце.
- Прими, батюшка!.. - сказала она, кланяясь. - Личико своё пресветлое утирать будешь, да нас, сирых вспоминать.
- Благодарствую, - проговорил Пугачёв и, сняв с руки кольцо, подал его женщине. - Возьми, милушка. Радость ты мне принесла.
- Что ты, что ты, желанный наш!.. Недостойна я твоего царского подарка... Ой, ты!
Она повалилась Пугачёву в ноги.
Он поднял её, спросил:
- Чьих ты господ?
- Кожевниковых, батюшка.
- Будь отныне вольна! - властно проговорил Пугачёв. - И все вы вольны будьте, детушки! А ежели крестьянство даст нашей императорской армии подмогу, то и вся Русь с землёй, с волей будут.
- Спасибо, отец наш! - закричали бурлаки. - Продли тебе, господи, живота да веку!
Вскоре под наблюдением Овчинникова с Твороговым началась переправа на тот берег. Полсотни челнов заскользили по зеркальному течению тихой Волги. На том берегу уже дымились костры.
Постепенно стягивались к царской ставке части разбитых под Казанью пугачёвских сил, подходили, подъезжали из ближних селений новые кучки крестьян, иные приводили с собой на царский суд лихих помещиков, бурмистров, старост.
Прибывшие каргалинские татары доложили Пугачёву, что их атаманы Алиев и Махмутов схвачены высланными из Казани розыскными командами. А прискакавший белобородовский писарь Верхоланцев сообщил, что полковник Иван Наумыч Белобородов пленён.
- Да неужто? - схватившись мимовольно за голову, воскликнул с горестью Пугачёв. Всё меньше и меньше становилось у него атаманов. Не стало Зарубина-Чики, рассудительного Максима Шигаева, убит атаман старик Витошнов, без вести пропал Падуров, золотая голова. А вот теперь лютое несчастье поразило и верного Наумыча.
Оправившись от тяжёлого известия, Пугачёв ездил по берегу от толпы к толпе, верховодил переправой. К жаре он человек привычный, но волжский раскалённый день и его сморил.
- А поплывём-ка, ваше благородие, купаться.
И вот они вместе с Горбатовым, раздобыв лодку, отправляются вдвоём на серёдку реки. Лодку поставили на прикол и бросились в воду. Купались не торопясь, со вкусом: поплавают, побарахтаются да опять в лодку, Горбатов сказал:
- Вы, государь, шибко-то не унывайте. Я, как человек военный, несмотря ни на что, считаю, что дело под Казанью было одной из блестящих побед ваших...
- А кремль-то, кремль?
- Взяли бы и кремль, когда бы нам Михельсон не помешал да будь у нас поболе артиллерии.
- Верно! А Михельсонишка-т того... дюже пообидел нас.
- Наша армия сопротивлялась неплохо ему. И о вас, о вашем начале хулы не скажешь.
- Благодарствую... А всё ж таки трёпку дал нам Михельсон.
- Был момент, могли бы Михельсона раздавить вовсе. Но... - Горбатов развёл руками. - Дисциплина у него железная, солдаты вымуштрованы, да и вооружены как надо. Тысячный отряд его врубался в нашу несметную толпу, как топор... в гречневую кашу.
- Вот то-то и оно-то, - проговорил Пугачёв.
- А всё ж таки...
- А всё ж таки наша взяла, да только, вишь, рыло в крови! Так, что ли? - выкрикнул Пугачёв и улыбнулся, но голос его звучал невесело, и во взоре было темно, без огонька.
Помолчали. Емельян Иваныч, спустив ногу в воду, смотрел, как мелкая рыбёшка льнёт к ноге, щекочет кожу.
- Офицер ты на диво! - продолжал он. - А ведаешь, я не знаю, кто ты есть? Было у меня в помыслах, уж не высмотрень ли ты, а таперь, думаю не-е-т, мы с тобой, ваше благородие, одной глины горшки. Ну, кто ж ты, ась?
- Извольте, государь, с большой охотой поведаю вам о судьбе своей, ответил Андрей Горбатов и принялся рассказывать сначала об участи своего брата Коли, именно то, что он рассказал уже Дашеньке (где-то она, что-то с ней?), затем повёл речь о себе.
- Когда мы разлучились с Колей, мой досточтимый дядюшка, этакий усач с брюшком на коротких ножках, повез меня на юг: "Там мы, говорит, лошадей закупим дешевле и хороших статей". И подъехали мы после долгих странствий к самой, как потом оказалось, турецкой границе. Остановились в корчме у грека. В корчму начали приезжать какие-то богатые толстые люди, оказалось - молдаванские купцы. Все пальцы их сплошь унизаны драгоценными перстнями. Стала завязываться картёжная игра. Дядя прожил в корчме около недели и умудрился спустить двадцать тысяч казённых денег. Когда опамятовался, хотел стреляться, но раздумал. И вот, помню, ужин. Грек вынес из-за перегородки три стакана виноградного вина - мне красное, а себе и дяде белое. Кроме нас, никого в корчме не было. Я выпил, у меня замутилась голова, и я потерял сознание. Был в обмороке, по моим расчётам, больше суток...
- Эго ж!.. Да это они, анчутки беспятые, сонного зелья тебе всыпали, - проговорил Пугачёв, посапывая.
- Очнулся я, и не могу признать ни себя, ни окружающей обстановки. Довольно приличная, увешанная коврами чужая, незнакомая комната, возле меня старый турок в красной феске с кисточкой, а на сундуке, у двери наш хозяин корчмы, грек. Я лежу на скамье. На мне старые синие шаровары, турецкая заплатанная куртка, на ногах мягкие чувяки. Я приподнялся, спросил: "Что это означает? Куда это меня завезли, где мой дядя-офицер?" Грек сказал: "У тебя дяди нет, ты в Турции, ты больше своей России не увидишь. Вот тебе записка от дяди". Я весь затрясся, я едва мог прочесть дядины каракули. Он писал: "Дорогой Андрюша! Я из подлецов подлец. Я лишился всего: денег, чести, родины. Я проиграл и твои золотые часы, и твоё ношеное платье, и все вещи твои. Чтоб перебраться за границу, я принуждён был продать тебя. Вырученные деньги дадут мне возможность кой-как добраться до Бухареста, где у меня есть дальний родственник, зажиточный человек. Но думаю, что сего позора не переживу, лишу себя жизни... Прощай, мой мальчик, навсегда".