Страница 89 из 174
- Вот видишь, вот видишь, Горбатов, какие есть сволочи помещики-то! со страстностью вскричал Пугачёв, брови его сдвинулись к переносице.
- Прочитав записку, - продолжал Горбатов, - схватился я за голову, и мне показалось, что со мной продолжается кошмарный бред или я сошёл с ума. Я вскочил, стал кричать, топать ногами, требовать, чтоб меня тотчас везли домой, к родителям. И в отчаяньи ринулся с кулаками на грека. Грек дал мне зуботычину, свалил меня, связал верёвкой. "Ты брось буянить, - сказал он. - На помощь к тебе никто не придёт, а государыня Екатерина воевать из-за тебя не станет. Вот твой господин, - и он указал на старого турка. - У него есть на тебя запродажная бумага, бумага заверена у русского и турецкого начальников". Сказав так, он распрощался с турком и поехал к границе, чтоб ночью перебраться чрез неё к себе домой. Я лежал связанный и тихо плакал. Турок сказал мне: "Имя твое - Гирей. Будешь работать на моих виноградниках. Подрастёшь, примешь нашу истинную веру, женишься на дочери моей, будешь славный турок". Я заплакал пуще. Он развязал меня, велел подать для меня баранью похлёбку с кукурузными лепёшками. Еду приносила горбатая старуха. Хозяин-турок говорил по-русски кой-как, едва поймёшь. Он сказал: "Ты будешь жить на кухне. У меня гарем. Морда у тебя красивая. Ежели что замечу, знай, сделаю из тебя евнуха. Бойся!" Я две недели каждый день буянил, на работу не ходил, требовал отвезти меня в Россию. Меня били плетьми, били кулаками, я изнемог и целый месяц пролежал, как мёртвый. Когда поправился и окреп, в ночное время бежал, но был пойман. И хозяин посадил меня на цепь, как собаку. Тут я на своём опыте познал, до чего худо, до чего унизительно быть человеку в рабском состоянии.
- Во! - крикнул Пугачёв. - А из-за чего и сыр-бор-то весь горит, супротив чего и мы-то с тобой стараемся да страждем?
- Так, государь, так... - согласился Горбатов. - В течение года трижды пытался я спастись бегством, меня ловили и снова сажали на цепь. Так прошло два года. Я пробовал писать письма отцу, своей крёстной, помещице Проскуряковой, даже одно письмо императрице. Посылал, казалось мне, с верными людьми, но всякий раз письма мои попадали в руки хозяина, и он, издеваясь надо мной, швырял их на моих глазах в печку. Тогда я понял, что, ища себе спасенья, надо поступать по-другому. И я начал... втираться в доверие к хозяину. Сделался весёлым парнем, на славу, за троих работал. Хозяин был доволен, подарил мне хорошую сряду - красную куртку со шнурами, с позументом, атласные шаровары, сафьяновые туфли. И стал я красивый турок, участвовал в игрищах, выпивал, ловко плясал, славно пел. К тому же и турецкий разговор кой-как осилил, научился неплохо лопотать по-ихнему. Как-то хозяин спросил меня: "Ну что, Гирей, бросил по России скучать?" Я весело ответил: "А чего мне скучать! Отвык я от России. Здесь лучше!" Он сказал: "Ты знаешь по-французски, учи мою дочь, а как примешь наш истинный святой закон, женись на ней". Я притворился, что очень рад, и согласился.
Горбатов замолк. Пугачёв вскинул на него взор и проговорил:
- Сыпь дальше, занятно, слышь. А хороша ли турецкая девчонка-то?
- Нет, государь, подслеповатая, кривоплечая, а на правой руке шесть пальцев...
Емельян Иваныч смешливо присвистнул. Горбатов продолжал:
- В конце года хозяин уже доверял мне вполне: я ездил с деньгами в город, вершил там разные дела. Я принял турецкое подданство, получил паспорт, через месяц должна была состояться моя свадьба, мне шёл восемнадцатый год. Тут мне улыбнулось счастье. Хозяин тяжело захворал, а меня отправил в городок по денежным делам. Я туда выехал и больше не возвратился. Я купил пару чудесных лошадей и направился верхом прямо в Константинополь.
- В Цареград? Эге ж! Да ты парень пройди-свет, я вижу, - прищёлкнув языком, сказал Пугачёв.
Солнце спускалось за Волгу большим красно-огненным шаром. Казалось, оно трепещется, играет, то увеличиваясь в объёме, то сжимаясь. По смирной воде протянулась к лодке прямая самоцветная тропинка с зазубринами по краям. Изжелта-красный цвет её постепенно угасал. Обманную тропинку эту то и дело пересекали скользящие челны, издали они казались чёрными ползущими букашками. На горе, в лучах заката, розовела белая церковка села Сундырь, а многочисленные избы с загоревшимися слюдяными оконцами - будто скопище невиданных зверей: вот они вышли из дремучего леса и, развалясь отдохнуть на берегу, уставились пылающими глазами на солнце. Беззвучно пролетали, взмахивая мягкими крыльями, лиловые чайки, парами и в одиночку. Кругом было тихо, благостно.
- Словом, коротко сказать, - говорил Горбатов, - очутившись в турецкой столице, я измыслил пробраться в канцелярию нашего посольства и объявить там стряпчему, кто я такой и как попал в Турцию. Стряпчий отечески потрепал меня по плечу и молвил: "Приходите, молодой человек, через недельку, авось, на ваше счастье, кой-что и наклюнется. Есть перспективы". Так оно и вышло. В скором времени Турция объявила войну России, наш посланник, очень почтенный человек, взял меня под своё покровительство, и вот я с русским посольством снова на родине. Ах, государь! Какое великое, какое святое слово - родина! Когда ступил я на родную землю, сердце моё сжалось, и я заплакал. И как бы вновь родился я на божий свет. И подумал тогда, да не перестаю и ныне так думать: только тот на особицу любит родину, кто вкусил долгой разлуки с ней, тем паче будучи в неволе лютой.
- Истина твоя... - подтвердил Пугачёв.
- Вскорости прибыл я в своё гнездо, надеясь упасть к ногам бесценных родителей моих... И что же там встретил я? Встретил я там то, отчего на веки вечные померкла, озлобилась душа моя... - Горбатов опустил светло-русую свою голову и часто-часто замигал. - Ставни на окнах в нашем доме закрыты, парадная дверь забита доской. Я прошёл на кухню. Наш старый слуга Федотик спросил меня: "Что вам угодно?" Я говорю: "Здравствуй, Федотик! Нешто не признал?" Он бросился мне на шею: "Андрюшенька, Андрюшенька!" - и заперхал стариковским плачем. "Где мои родители, где Коля?" - спросил я не своим голосом. Он перекрестился и, утирая слёзы, сказал: "Все они по воле божьей на том свете, Андрюшенька: и барин с барыней, богоданные родители твои, и родной твой братец Коленька". У меня закружилась голова, едва я не упал с лавки. Старик подал мне квасу и, видя, что я пришёл в чувство, стал рассказывать о Коле, погибшем на почтовой станции под Нижним. "А мамашенька ваша, говорит, как узнала, что Коленька скончался на чужбине, да и от тебя-то не толикой весточки нет, тронулась умом да в незадолге, сердешная, и преставилась". Ну а с папенькой моим, со слов Федотика, было так. Наш сосед, помещик Янов, пьяница и скандалист на всю губернию. А капитал у него отменный. Вот этот самый Янов, охотясь со своей псарней за зайцами, собственноручно выдрал нагайкой бедного помещика-однодворца за то, вишь, что тот не снял пред ним шапки. Мой отец этому злодейству очевидцем был, научил однодворца подать в суд, а сам пошёл в свидетели. Любил отец правду, почасту встревал он за обиженных. Янова суд оправдал, все судьи были им подкуплены, а отца этот самый Янов с тех пор возненавидел и стал искать случая к его погублению. К примеру, обреет полголовы, словно каторжному, какому-либо из своей дворни и велит ему скрытно запереться в бане моего отца. На другой день, по поручению Янова, наедет к отцу полиция: обыск! Ага, укрывать беглых каторжников! Отца в суд. Присудят к отсидке, либо к большому штрафу и на приметину возьмут. Так, в моём отсутствии, было с отцом трижды. Отца уже повезли в острог, да спасла его всё та же Проскурякова, крёстная моя: взяла его на поруки. А то как-то глубокой осенью приехал этот разбойник Янов со своей шайкой на двадцати подводах, приказал сорвать замок с житницы и весь хлеб, весь урожай, какой там был ссыпан в закрома, увёз к себе. Этот разбой происходил днём на глазах у всех. Несчастный родитель мой, когда ему об том сказали, весь затрясся, схватил ружьё и в одном халате, по морозу, побежал к своей житнице, да вгорячах и ахнул из ружья в кучу насильников. Кого-то ранил. "Бей его!" - закричал Янов. И отца стали бить. А сердце у него было слабое, не выдержало... не перенесло стыда и боли... отстукалось!..