Страница 82 из 174
Даша слушала со вниманием. Луна вздымалась всё выше. По луговине ходили женщины с подойниками, бегали мальчишки, разыскивая своих коров.
- С Колей так... Ему шёл тогда десятый год. Он был щупленький, болезненный. Чиновник Пятнышкин остался на почтовой станции играть в карты. Денег у него было множество, но он нарвался на шулеров, пробиравшихся на Макарьевскую ярмарку. Он всё спустил им, и свои и казённые деньги. Проиграл и Колю...
- Как, Колю проиграл? - с изумлением воскликнула Даша.
- Да, представь себе... Проиграл. Колю купил в рабство содержатель почтовой станции, местный разбогатевший мужик. И с тех пор несчастный братишка перестал быть дворянским сыном Колей, а сделался крестьянским сыном Васюткой. Ну и запродажные фальшивые документы были сфабрикованы почтарь мужик богатый... - Горбатов снял казацкую шапку-трухменку, провёл рукой по своим светлым волнистым волосам и, обращаясь к девушке, с жаром добавил: - Вот видишь, Дашенька, какие дела творятся под скипетром обожаемой тобой государыни Екатерины.
Даша, опустив голову, молчала, глаза её заслезились: Коля был её сверстник, они вместе играли с ним в куклы и в шармазлу.
- Чиновный изверг Пятнышкин, - продолжал Горбатов, - доехал до Нижнего и там на постоялом дворе застрелился. А ни в чём не повинный Васька, он же бывший Коля, был переодет в крестьянскую сряду, в лапотки. И под жестокими побоями хозяев, обливаясь слезами, стал прислуживать в кухне, исполнять всякую чёрную, тяжёлую для мальчонки работу... "Эй, Васька! Принеси дров да разлей телятам пойло!" - "Эй, Васька! Вычисти господам проезжающим сапоги да самовар поставь!" - в то время уже вводились в моду самодельные, из толстой жести самовары. Мальчик под зуботычинами, под плетью постепенно свыкался со своим положением. Но иногда на него накатывало отчаяние, он при проезжающих кричал: "Я не Васька, я дворянский сын Николай: мой отец Горбатов! Господа проезжающие, возьмите меня с собой, спасите!" Тут врывался хозяин с верёвкой, выбрасывал мальчишку вон, а проезжающим говорил: "Вот наказал меня господь... Взял на воспитание сироту, а он с тоски, чего ли, алибо с глазу худого с ума сошёл, вроде дурачком делается". Так прошёл год с лишком. Родители встревожились: никаких вестей ни от меня, ни от Коли, ни от Пятнышкина нету. И вдруг случай... Что ты, Дашенька?
- Так, ничего, продолжай, - невнятно ответила Даша, начавшая приметно дрожать, как в ознобе.
- Наша соседка помещица Проскурякова ехала в Петербург и, понимаешь, Дашенька, остановилась она передохнуть на этой самой станции. Она ехала в столицу по своим делам, довольно состоятельная была, и родители упросили её навести справки обо мне и Коле. Она женщина премилая, к нам расположена отменно, она и меня крестила, и Коля был её крестник. Почтарь-хозяин ввёл её в горницы, дождик был, высунулся в окно, крикнул: "Васька! Беги, бесёнок, сюды, барынин архулук у печки просуши, грязь отчисти". Вот вбежал в горницу грязный, лицо в саже, отрёпанный мальчонка в лапотках... Помещица Проскурякова сидела в тени, голова у неё болела, шалью замотала голову, и Коля не сразу узнал свою крёстную. А она, как взглянула на парнишку, так сердце у неё и обмерло. Она возьми да и спроси: "Мальчик! Как тебя звать?" Он посмотрел в передний угол: "Батюшки, крёстна!" - с ужасом взглянул на зверя-хозяина с верёвкой в руке и торопливо, взахлёб, ответил: "Я Васька, Васькой меня зовут, вот дяденька купил меня, он добрый..." А Проскурякова и говорит: "Преудивительное дело... Ты точь-в-точь, как сын помещиков Горбатовых, Коля". Тут мальчик как бросился с воем на шею помещицы да как заблажит: "Крёстна! Крёстнушка! Это я, Коля..." - и залился горючими слезами. И она горько заплакала. Хозяин заорал: "Вон, вражонок!" Коля в страхе убежал, а мужик попробовал было фордыбачить, одначе Проскурякова, женщина роста крупного, как вскочит да как затопает ногами: "В каторгу тебя, мерзавец, в каторгу!" Мужик кричит: "Вот вы докажите-ка, что он есть Коля, а я завсегда докажу, что он Васька, куплен там-то и там-то, при свидетелях таких-то и таких-то, эвот документы-то у меня". И вот Проскурякова начала против мужика дело. Многих денег ей это стоило, великих хлопот, но уж ей хотелось завершить сие благополучно и по чувствам человеческим, да и амбицию её задели. Почти целый год тянулись суд да волокита. Злодея-мужика всё же засудили, а мальчонку возвратили в прежнее состояние. Но пока шел суд да дело, Коля на той клятой почтовой станции, битый да голодный, захворал и умер... Умер, Дашенька!
- Боже мой, боже мой! - всплеснув руками, воскликнула Даша. - Бедный мальчик, бедный, несчастный мой Коленька... Я как сейчас вижу, такой тихий, такой нежный, особенный какой-то. Вот такими душеньками праведными и полнится церковь божия на небеси.
- Да, неоценённая моя Дашенька, - глубоко вздохнув и почмыкивая носом, проговорил Горбатов. - На небесах-то душенькам, может статься, и не плохо, а вот каково-то на земле живым жить при наших проклятых порядках? И мне ни мало не удивительно и народа нашего восстание, что потянулся народ за правдой, что поверил в царя-батюшку и идёт за ним, - и, помолчав, добавил: - Ну, а теперь, ежели желаешь, о себе расскажу.
Как ни любопытно было Даше послушать Андрея, но она заторопилась.
- Ну и растревожил ты меня, Андрей, - оказала она, глядя в сторону и помигивая грустными глазами, опущенными длинными ресницами. - Всю ночь спать не буду... Милый, бедный Коленька... Проводи меня, Андрей. Поздно уж. Расскажешь завтра... ежели встретимся.
- Ты останешься здесь?
- Нет, не проси, меня там ждут.
Андрей не мог убедить её остаться ночевать в лагере. И вот он видит: едут рысью справа и слева от него два всадника, кричат тонкими пронзительными голосами:
- Горбатов! Где Горбатов?!
Андрей выхватил из кармана медную свистульку и резко засвистал. К нему тотчас подкатили оба всадника.
- Господин Горбатов! - проговорил один из них, молоденький и юркий. Вас требует атаман всей армии Овчинников.
- Что за экстра? - спросил Горбатов.
- Получены вести: подходит Михельсон. Верстах в сорока отсюдова.
- Ну, это не столь близко, - несколько успокоился Горбатов. - А где государь?