Страница 81 из 174
В это время "злодей" вёл деловые разговоры с купцами, благодарил их за деньги, за оружие, за полсотни купеческих работников, вступивших в его армию.
...А эти двое, взявшись за руки, неспешно ходят взад-вперёд по луговине за палатками и под голубоватым светом луны говорят без умолку. Изложенные с горячностью, со всей искренностью доводы Андрея показались Даше убедительными, и после резких возражений, переходящих в крик, она постепенно успокоилась.
С нею никто за всю жизнь не говорил так серьёзно, так умно и убедительно, как говорил сейчас Андрей. Она со всеми своими мыслями как-то неожиданно для себя подчинилась ему и во многом стала согласна с ним. Теперь она этого чернобородого человека с открытым к добру сердцем никогда больше не назовет "злодеем". Но как же, как же человек этот не смог уберечь от погибели Митю Николаева!
Впрочем... "да будет, господи, воля твоя", - и Дашенька мысленно перекрестилась.
- Да, наша встреча - чудо, превеликое чудо, - с каким-то благоговением сказала она и на миг подняла свой взор к небу. - Но как ты мог узнать меня, Андрей? Так вот, сразу?
- Какая-то сила шепнула мне, заглядывая в такое милое, знакомое с детских лет лицо. Мои родители, ты ведаешь, были неимущи, а твои ещё беднее. Наши усадьбы соприкасались. Яблони вашего сада глядели в наш, и цветы ваших вишен осыпались на нашу землю. Боже, до чего было хорошо существовать! Невозвратимое детство...
- Помнишь, как мы играли в любовь, Андрей? Ты был моим женихом, я твоей невестой.
- Мы играли, - ответил Горбатов, - а наши родители, по крайней мере мои, считали это дело решённым. Мне в ту пору было лет четырнадцать, а тебе, Даша, восемь... И вот ты, ангелоподобная девочка, на протяжении каких-нибудь двух-трёх месяцев лишаешься родителей, и мою Дашу увозят от нас добрейшие Симоновы сначала в Москву, затем в Яицкий городок... И знаешь что, Даша? Я, мальчишка, без памяти был влюблён в тебя, ей-ей! Я места себе не находил после того, как разлучили нас. Я плакал не один день, клянусь тебе, и надо мною все смеялись.
Они остановились, ласково и нежно заглядывая друг другу в глаза.
- А я разве не любила тебя? Ты думаешь, я не плакала? Я помню твои первые письма ко мне... А потом ты замолчал. Почему?
- Потому, что со мной самим стряслось ужасное...
- Ужасное? - передёрнув плечами, испуганно переспросила Даша. Расскажи, Андрей.
- Изволь, - согласился Горбатов. - Только допрежь я хочу сказать тебе, знаешь что?
- Нет, не знаю.
- Гм, не знаешь? - проговорил Андрей дрогнувшим голосом, глаза его загорелись. Он стиснул руки девушки и тихо сказал: - Я люблю тебя.
- Безумный! Сомуститель мой... - простонала Даша, она больше ничего не успела сказать, отдавшись ласкам Горбатова. Впрочем, она вскрикнула: Милый!.. Я тоже люблю тебя!.. - И тут же, как бы спохватившись, добавила: - А как же Митя? Как же память о нём?
- С Митенькой кончено, - проговорил Горбатов. - Живому о живом думать предлежит, а никак не о мёртвом. Вот ты встречу нашу чудом назвала. Верно... Чудо и есть. И я чаю, судьба не зря столкнула нас. Ты, Даша, должна стать моей женой. Согласна ли?
- Безумный! - снова воскликнула Даша и в сильном волнении готова была разрыдаться. - Так быстро решить. Возможно ли?
- Чем скорее, тем лучше. Ты сама видишь, каковы обстоятельства. Надо быстро, не колебаясь. Нерешительность - удел слабых.
Даша посмотрела на него с раздумьем и жалостью, затем вымолвила:
- Довольно, Андрей... После... А теперь расскажи о себе.
И они опять принялись ходить по луговине. Луна обливала их голубоватым сиянием. И под благодетельными брызгами этого серебристого дождя душа девушки распускалась как бы заново. Но в отуманенной голове её копошились беспокойные, раздёрнутые мысли: то укорчивые вопросы самой себе и неясные, сбивчивые на них ответы, то запоздалый, может быть, голос совести, что вот она, легкомысленная девчонка, столько хлопот наделала всечестной игуменье Ираклии и сёстрам во Христе, принявшим горячее участие в судьбе её. Ждут, поди, ждут и в великую впадают горесть. А Симоновы, а тень Мити Николаева, а этот неразрешимый для неё вопрос, так настойчиво высказанный соблазнителем её Андреем?..
- Говори, говори, Андрей, я слушаю, - тихо произносит она, стараясь придать своему лицу выражение радости и счастья. Но голова её в тумане и сердце мрёт.
Огненный страшный день ещё не кончился, Казань ещё не догорела. Вдали дремлет голубоватый кремль с соборами, над городским пепелищем плавают лохмы дыма, то приникая к земле, то седой волной вздымаясь вверх. Воздух пропитан гарью, у Даши заболела голова.
- И вот понаехали к нам гости, - продолжал Горбатов, - мой двоюродный дядя из Воронежа, для закупки или, как он говорил, "ремонта" лошадей его воинской части - усатый с брюшком майор, а другой, питерский чиновник Пятнышкин, вёз в губернское казначейство много новых, только что выпущенных бумажных денег. Прожили они у нас с неделю, оба картёжники превеликие. Да, кажись, и шулеры к тому же. Словом, обобрали они как следует соседних помещиков, и родитель мой, помню, не мало пострадал. И стали собираться в обратный путь. А я забыл тебе сказать, что заехали-то они к нам по окончании своих дел. Мой двоюродный дядя, этот усач с брюшком, на коротких ножках, и говорит моим родителям: "А отпустите-ка со мной вашего Андрея. Я вскорости перевожусь в Питер и там определю Андрюшу в кадетский шляхетский корпус, по крайности офицером будет. А воспитание мальца я приму на свой полный кошт, я человек со средствами и бездетный".
Я, признаться, услыша от дяди такие речи, сразу пришёл в радость: "Чёрт возьми, Питер, офицерство, вот счастье-то!"
Тогда и другой гость, чиновник Пятнышкин, этакий неуклюжий... он тоже взглянул на моего младшего братейника Колю да и говорит: "Знаете, достопочтенные родители, я человек, как видите, известный, в чине партикулярного полковника, и к новому году светским генералом чаю быть... А человек тоже бездетный. Отпустите-ка вы в науку и Коленьку, он мальчик премилый. Я замест сына воспитывать его стану, в коллегию определю, в люди выведу".
Родители, жившие в изрядной бедности, подумали, поплакали, отслужили молебен и нас обоих с братом отпустили. Не доезжая трёх станций до Нижнего Новгорода, мы с Колей распрощались и поехали с дядей дальше. А с Колей случилось так...