Страница 80 из 174
- А в оном зле сами, детушки, повинны. Ежели б честь-честью встретили меня, государя своего, и Казань бы целёхонька была. А вы вот с генералами да с солдатнёй за рогатки схоронились да моих верных слуг, что волю вам добывают, побили да поранили.
- По принужденью, надёжа-государь! Потёмкин генерал да Брант. Ведь супротив них никому и рта отворить нельзя.
- Ну, да уж таперь не воротишь, - говорил Пугачёв. - После драки кулаками неча махать... Поди, вам вестимо, детушки, что Катерина-то приезжала к вам пиры задавать, а чего доброго-то она для народа сделала? Плешь на голом месте, вот чего она сделала! А я для вас, детушки, для ради пользы вашей войной на ваших супротивников иду, грудь свою под пули да под ядра подставляю. Спасибо, народ простой, чернь замордованная, подмогу мне даёт, а вы вот не дали... Ну, да уж ладно... Казань сгорела, хибарки ваши, - не кручиньтесь, новая Казань из земли подымется, краше первой... И объявляю вам, детушки: заутро бедноте будет раздаваться деньгами вспоможение...
В этот миг из большой толпы черничек девичьего монастыря вырвалась молодая женщина и подбежала к Пугачёву. Простирая к нему трепетавшие руки, устремив на него исступлённые глаза, она пронзила душу Пугачёва криком:
- Батюшка! Я Симонова, Дарья!
- А-а-а, знакомая, - вымолвил, несколько смутившись, Пугачёв. Его удивило столь внезапное появление Даши. Как могла она попасть сюда и почему этакая пригожая, а одета, как монахиня? Пугачёву в момент вспомнилась его ненаглядная Устя, великая государыня Устинья Петровна, подруга Даши, сердце его больно защемило. Где-то она, горемычная, как здравствует?
- Помню, помню тебя, милая, - с ласковостью в голосе произнёс он.
- Ради всего святого, скажите мне, батюшка, не утайте от меня, жив ли сержант Дмитрий Павлыч Николаев, нареченный жених мой?..
Голова Пугачёва опустилась на грудь, быстротечные думы опалили его сердце, он заглянул в хмурое лицо Овчинникова и, обратясь к девушке, спросил ее:
- Можешь ли по-казацки ездить?
- Усижу, батюшка, не раз езжала, - с безоглядной решимостью ответила Даша. Она всё на свете позабыла, в её мыслях - лишь незабвенный Митенька.
Ей подвели коня. Она, как во сне, не вполне сознавая происходящее, взобралась в седло.
- Постойте тут, пождите меня, - сказал своим Пугачёв. И оба с Дашей рысью поехали в царскую ставку.
- Ну, слезай, - сказал Пугачёв девушке, - я сейчас, - и вошёл в палатку с канцелярией.
У входа стоял какой-то полнотелый казак с рыжими усами, на рукавах позументы. Невысоко над городом висела серебристая луна, к ней тянулись от потухавшего пожарища лёгкие дымки. На дальнем взгорке, видимый теперь издалека, словно каменный орех, очищенный от скорлупы, высился многострадальный кремль с башней и соборами. Возле палатки, где стояла Даша, пылал костёр.
Вдруг полы палатки распахнулись, вышел Пугачёв, он вёл за руку рослого, красивого с белокурыми волосами молодого человека.
- Вот твой суженый, - проговорил Пугачёв, подталкивая офицера Горбатова к ошеломлённой девушке. - Вот твой любезный, - повторил он и, вскочив на коня, умчался. Движения его сердца были искренни и внезапны. Он был уверен, что Даша и Горбатов, два цветка с одной гряды, встретятся водой не разольёшь. Ну, до чего приятно доставить людишкам хоть какое ни есть счастье!
Конь скакал, как зверь, вокруг вихрились ветерки.
В изумлении стояли один против другого молодые люди. Они всматривались друг в дружку обострёнными воспоминающими глазами. И вот...
- Даша!
- Я вас не знаю...
- Даша, Дашенька! Я Горбатов...
- Андрей!.. Неужели ты?!
Всё пред ними исчезло, только кусочек тверди под ногами да их двое. Они разом бросились друг другу на шею.
2
Пробегавшая беленькая собачонка, хвост калачом, наспех обнюхала их и, слезливо всхамкнув, поскакала дальше - разыскивать своих хозяев.
Подхватив Дашу под руку, Горбатов повёл ее подальше от людей, в сторонку. Он усадил её на чей-то брошенный сундук. Она всё ещё не могла прийти в себя, дрожала. Первый её вопрос был о Мите Николаеве. Андрей Горбатов колебался, ему больно было взволновать девушку горестным известием.
- Говори всю правду, - сказала она и подняла на него глаза свои. Чувствую я, почти что наверное знаю: он погиб. Только ради господа бога не скрывай, расскажи всё, что знаешь...
Горбатов стоял возле неё, она сидела. Луна светила ярко, ему хорошо было видно лицо девушки со страдальчески вскинутыми бровями. Он сказал ей, что сержанта Николаева давно нет в живых, что в его смерти повинен некий злодей, атаман-предатель, тогда же казнённый.
Даша со стоном уткнулась в платок, в отчаяньи замотала головою. Горбатов сел рядом на сундук, взял Дашу за руку и старался успокоить её.
- Значит, всё кончено, - сдерживая глухие рыдания, проговорила Даша. - Мне теперь один путь - в монастырь.
У Горбатова обмерло сердце, он отстранился от неё, воскликнул:
- Даша! В твои-то годы?
- Я буду молиться за его душу.
- Его душа, чаю, не очень нуждается в чьих бы ни было молитвах. Он мученик.
Даша снова приложила платок к глазам. Горбатов сказал:
- Тебе надо думать о том, как бы устроить жизнь свою, она вся впереди, а не бежать от жизни...
Даша вскинула голову и с особой пристальностью, будто вспомнив самое главное, уставилась в лицо Горбатова заплаканными глазами. Затем спросила:
- А ты-то, ты-то, Андрей, как попал в плен к разбойнику?
Андрей Горбатов, шумно задышав, поднялся. Он вдруг уразумел, что между ним и Дашей - пропасть, что она, из бедных бедная, давно осиротевшая дворянка, ненавидит Пугачёва и все дела его. А ненавидит потому, что обо всём, что касалось Пугачёва, имела самое превратное понятие. И вот он начал исподволь, с одним желанием направить её мысли в нужное ему русло.
У костров по всему лагерю после лёгкой выпивки началось безудержное веселье. Старик-богатырь Пустобаев, сидя подле бурлацкого костра и потряхивая бородой, рассказывал бурлакам о том, как он однажды вступил в борьбу с медведем - цыганы ручного медведя водили - и как он, понатужившись, перебросил зверя через поленницу; и ещё рассказывал, как на царской свадьбе довелось ему "возгаркнуть" многолетие. "Вот было попито-погуляно!" Секретарь Дубровский от нечего делать играл на утоптанном месте с мягкотелым Давилиным в орлянку. Поп Иван, с трудом воздержавшийся от выпивки, сидел возле палатки Ненилы, обучал девочку Акулечку молитвам и без передыху дымил цыганской трубкой. Атаманы Овчинников и Творогов разъезжали по лагерю с отрядом казаков, следили за порядком, скандальных "питухов" приказывали хватать, тащить к пушкам под караул - на продрых. Брант и Потёмкин, независимо друг от друга и как бы сговорившись, писали графу Меллину, находившемуся с отрядом неподалёку, чтобы он немедля следовал в Казань. Монахини, возвратившиеся вместе с игуменьей в монастырь, близки были к отчаянию. Игуменья послала к губернатору трёх своих рясофорных стариц с известием о том, что злодей похитил Дашу.