Страница 77 из 174
- Эй, начальнички! - кричат из толпы зычно. - Надо с крестами выходить, с крестами! Пойдём к владыке Вениамину... Айда губернатора просить...
И по всему кремлю - с крыш, со стен, с камней, из подземелий гудело:
- Сдаваться, сдаваться! Ворота открывать!
- Гарнизону не защитить нас! Дым очи выедает!.. Огонь, огонь идёт!
- Сдава-а-ться!
Потёмкин, свесившись с башни, неистово заорал:
- Молча-а-ть! Всех пе-ре-ве-шаю!
Но его брошенные в шум, в гам слова не долетели до земли, их подхватил ветер и понёс на опалённых крыльях встречу бегущим луговиной бурлакам.
Только подвыпивший шорник, одетый в опорки, рвань, услыхал генеральские слова. Задрав голову вверх, он по-цыгански свистнул и свирепо закричал:
- А ну, слазь! Мы тебя самого вздёрнем! - Затем, погрозив Потёмкину вскинутыми кулаками - мол, на-ка, выкуси! - нырнул в шумливую толпу. Потёмкин, подметив этого раскоряку-мужика, окончательно перестал владеть собою. На соборном крыльце вдруг появилась его долговязая и тощая фигура. Бледное лицо генерала было страшно: серые раскосые глаза метали огонь, голос пресекался и хрипел:
- Этта-а что? Бунт? Сми-и-ррна! Повесить!.. Двоих повесить! Я вам покажу, так вашу так! - скверно выругался и скоро-скоро пошагал, окружённый конвоем, к зданию присутственных мест.
Провожая Потёмкина злобными взглядами, толпа снова зашумела. Урядники и стражники хватали крикунов за шиворот, вязали им руки. На ближнем дереве появились две верёвочные петли, а вскоре закачались тут двое: пожилой, суконной фабрики работник, в очках, да молодой кудрявый ямщик с серьгой в ухе. При совершении казни многие падали ниц, иные стояли, крепко сжимая кулаки. Недобрый, пугающий гул шёл по толпе. Сидевший неподвижно у часовни старик поставил возле себя готовый лапоть, перекрестился и сказал:
- Вечная вам память, страдальцы! Это Лукьянов, да Кешка, ямщичок. - И к народу: - Не бойтесь, не страшитесь, мирянушки, убивающих тело, души же убити не могущих... - Ещё раз перекрестился, смахнул слёзы и принялся за новый лапоть.
А к Казани поспешали бурлаки.
- Не отставай, робяты! - кричали они, перебегая по мосткам через речку. Вслед, кучками, они поднялись по взгорью, миновали крепость и направились по улице, называемой со времён Ивана Грозного "Проломы".
- Где царь-батюшка, где он, заступник наш? - спрашивали они встречных пугачёвцев. - Нам вестно, что тута-ка он... Робяты! Эвот знамя-то, флаг-то... Сыпь туды!
Сыскав, наконец, Пугачёва, все, до сотни человек, опустились на колени в дорожную пыль, смешанную с пеплом и остывшими углями.
- Здорово, детушки! - окинув бурлаков приветливым взором, прокричал Пугачёв. Лицо и одежда его запачканы сажей. Он в шёлковом полукафтанье, на груди звезда. - Встаньте! Кто такие и откуда?
- А мы хрестьяне, батюшка, ваши государственные хрестьяне, - поправив холщовую повязку на голове, ответил плечистый, заросший волосами дядя. - В бурлаках, свет наш, в бурлаках ходим. Дворянина Демидова посудины с товарами вверх тягаем, его, его... На Макарьевску ярмарку, да вот запозднились.
- Какой да какой товар плавите? В коем месте посудины на приколе? спросил Пугачёв.
- А в наших шести баркасах - железо демидовское листовое, да шинное, да круглое... А вот эти робяты графа Строганова соль везут с Солей Камских. А посудины мы причалили под Услоном-селом, на том берегу, батюшка. Весь караван там - посудин, никак с двадцать. А сами-т на челнах мы сюда, на челнах, отец родимый, на челнах.
- Ну, так чего вы, детушки, удумали?
- А удумали мы, надёжа-государь, к тебе приклониться. Как проведали, что здеся-ка ты на раздольице гуляешь, остановили караван да мирской круг скликали. И обсудили на миру - дворянские товары бросить, а тебе всей нашей силушкой подмогу дать! - выкрикивали они, потрясая топорами и железными демидовского изделия, палицами.
- Благодарствую, - сказал Пугачёв, и в глазах его проблеснула радость. - А таперь, детушки, идите в мой лагерь на Арское поле, да ждите моего прибытия. А я немедля человека своего в Услон спосылаю с указом по деревням, чтобы сельчане разбирали соль да железо моим царским именем безденежно...
- Верно, верно, батюшка! - закричали ещё голосистей бурлаки.
Подле гостиного двора становилось жарко. Пугачёв приказал Чумакову и Горбатову перенести батарею на другое место, а сам поехал в лагерь передохнуть, собраться с мыслями.
По переулкам и улицам, ещё не застигнутым пожаром, гнали пленных, двигались взад-вперёд пугачёвцы, кой-кто из них с узлами и в странных одеяниях. Вот две пары калмыков и пара башкирцев, все одеты в церковное облачение, в ризы, в стихари и рясы, а иные - в женском платье. На голове старого бабая красная, расшитая золотом митра. За крестьянином, прытко шагавшим с наживой, бежала охотничья собака - сеттер, сердито на него лаяла, хватала за портки. Кой-где дрались пьяные или, обняв друг друга, орали песни. По дороге и вдоль заборов валялись убитые.
Навстречу Пугачёву беспоясый белобрысый парень вёз на ручной тележке дряхлого старика. Вот он остановился, даёт старику из бутылки молока, приговаривает:
- Родной мой тятенька, потерпи. Там полегчает тебе.
- Куда везёшь? - спросил с коня Пугачёв, поравнявшись с парнем.
- В церкву, на отсидку... А то, вишь, горит кругом, а родитель-то занедужился.
- Какого званья?
- Кто, тятя-то? Он суконных дел мастер, а я слесарь при заводе, при купецком.
- Заверните-ка сюды телегу! - приказал казакам Пугачёв. И, когда подвода подкатила, он велел парня с отцом отвезти в лагерь и там напоить, накормить их. - Мастера, вишь.
Пугачёв со свитой двинулся дальше. Парень стоял в остолбенении.
- Это кто жа? - спросил он казака.
- А это, дурья твоя голова, сам государь, - ответил казак беззлобно.
Парень вдруг сорвался с места и, суча локтями, со всех сил бросился за Пугачёвым. Но догнать того ему не довелось, Пугачёв подстегнул коня, наддал рысью. Парень вернулся к отцу, что-то сказал ему на ухо, и оба закрестились в сторону удалявшегося Пугачёва.
Тем временем Потёмкин расположился в присутственном месте, рядом с комнатой, где помещался Брант. Потёмкин был в отчаянии. Он злился на Бранта, на Михельсона, что вовремя не подоспел, злился на казанских жителей, мятежно настроенных, склонных к измене, сильнее же всего злобствовал на самого себя. Да, поистине, нет ему ни в чём удачи, фортуна отвернулась от него, ему никогда не везло и в картёжной игре, не везёт и теперь, в эту отъявленную смуту. А что, ежели Михельсон промедлит, а чёрные силы завладеют крепостью? Эх, прощайся тогда, Павел Сергеич, с жизнью. А ведь жизнь-то какая предстоит, подумать только: знаменитый троюродный брат его - любимец императрицы!.. "Несчастная ж голова моя, терзался Потёмкин, обхватив руками виски и прислушиваясь к шуму битвы и пожарища. - Глупая голова, незадачливая голова. И что я наделал, хвастун, в донесении императрице?! Клялся и божился, будто Пугачёв и носу не покажет в Казань, и вот Казань горит. Обещал я также выйти навстречу злодею и поразить его, но вот убегаю сам, трусу подобен. Неужели звезда моя, не успев разгореться, закатилась, неужели позорная на всю Россию смерть?"