Страница 76 из 174
В монастырскую церковь ворвалась толпа: башкирцы, калмыки, крестьяне и мещане из раскольников, все в шапках. Укрывшихся здесь до двухсот монахинь, а также людей посторонних погнали вон. Некоторые из раскольников с калмыками вбежали в алтарь, стали срывать с икон дорогие оклады.
Древний генерал Кудрявцев, видя бесчинство, затопал ногами. Седые, хохлатые брови его ощетинились, выцветшие, потухшие глаза засверкали по-молодому; опираясь на две палки, он кой-как поднялся и, содрогаясь согбённым телом, закричал:
- Злодеи! Изменники! Как смеете вы дерзать против своей государыни, осквернять храм божий?!
В ответ загремел дикий хохот, и старик тотчас был поднят на пики. Стоявшая вблизи Даша от ужаса всплеснула руками, крикнула, без чувств повалилась на пол.
Минеев приказал - игуменью с монахинями и весь народ отвести под караул на Арское поле. На церковной паперти он поставил две пушки и открыл пальбу по Спасскому монастырю, находившемуся в крепости.
В стены этого монастыря била и батарея Пугачёва. Крепость отстреливалась. Емельян Иваныч с Горбатовым и Перешиби-Нос перебегали от пушки к пушке. Пущенное с крепости ядро ударило возле самой батареи в стену - с шумом и грохотом посыпались кирпичи.
- Метко, - сказал Пугачёв и велел людям перекатить две пушки в другое место. Он залезал на крышу, зорко присматривался к крепости, к разгоравшемуся пожару, но в мыслях то и дело всплывал образ Софьи, и его сердце замирало: баба может головой выдать его и погубить перед народом.
Потёмкин сквозь амбразуру стены всматривался через подзорную трубу в то место гостиного двора, откуда громыхали пушки.
- Боже!.. Что такое?.. - воскликнул он, заметив развевавшееся там голубое с чёрным орлом знамя государя Петра Третьего. - Скорей всего я брежу... - Он, как и все вокруг него, провёл бессонную ночь и едва держался на ногах.
Солнце стояло в зените, но его сияние затмевали густые чёрно-сизые тучи дыма. Почти сплошь деревянный город одновременно подожжён был в двенадцати местах. Раздуваемый крепким ветром, огонь гулял по всему широкому простору, перебрасываясь с жилища на жилище. Едкий дым, насыщенный пеплом и горящими головнями, валил через бушевавшую толпу к горе, прямо на крепость. Да и языки пламени, там и сям возникавшие, постепенно подбирались к кремлю грозным шквалом. Войскам и набежавшим в кремль жителям час от часу становилось тяжелей. Было жарко, дымно, душно. От перекинутых головешек стали загораться в кремле деревянные постройки. С Чёрного озера и Казанки вёдрами таскали воду. Всё деревянное в крепости народ принялся ломать, с кирпичных келий сбрасывать тесовые крыши.
Подвалы Спасского собора, монастырских зданий и присутственных мест битком набиты спасавшимся людом. В соборе непрестанно шло молебствие. Стрелы, пули, ядра летели через стены в самую крепость. Были убитые, было немало раненых среди солдат и жителей.
Крепостные пушки, сотрясая дымный воздух и стены, продолжали пальбу по пугачёвцам, солдаты стреляли из ружей. Шла упорная борьба, и всё тяжелее становились бедствия осаждённых. Слышались стоны, крики о помощи, плач ребят, рыдания женщин.
Горожане, которым за многолюдством уже негде было спрятаться, перебегали с места на место, ища спасения. И только у самой часовни седобородый старик-простолюдин, с длинными волосами и в холщовом фартуке, сидел спокойно на камне, привалившись спиной к стене. Сгорбившись и проворно работая кочедыком, он плёл липовые лапти, не обращая ни малейшего внимания на царивший вокруг содом. Вдруг шальное ядро ударило в стену над головой его, полетела штукатурка, кирпичные осколки, ядро раскололось, упало. Старик вскинул опущенную в работе голову, перекрестился, сказал: "Да будет, господи, воля твоя", и как ни в чем не бывало продолжал стараться над лаптем.
В этом эпическом спокойствии седовласого человека было столько покоряющей силы, что многие, приглядевшись к нему, вдруг находили в себе способность возвращать сердцу успокоение, голове - ясные мысли.
Губернатор Брант в обществе старших чиновников, двух генералов, членов Секретной комиссии и своего приятеля польского конфедерата помещался в безопасной комнате губернского правления. От старости, чрезмерных забот и треволнений ему нездоровилось, он лежал на кожаном диване, маленькими кусочками глотал лёд - против поднявшейся икоты: его испещрённую набухшими жилами руку держал доктор, отсчитывая пульс.
На вершине башни Сумбеки стоял со своим молодым адъютантом насмерть перетрусивший генерал-майор Потёмкин. Он притворялся храбрым и воинственным, но руки его тряслись, длинные в ботфортах ноги подрыгивали. Со страхом смотрел он в сторону пожарища.
Пожирая на своём пути всё деревянное - дома, мечети, заборы, избы островки пламени ширились, стекались в один бушующий поток. Дым, дым, дым и, словно потешные огни, фонтаны искр. Кой-где пожар затихал, кой-где занимался с новой силой. Упругий ветер дул на кремль с Волги, не утихая. По ещё не загоревшимся улицам и на Проломе сновали пугачёвцы. Крепость со всех сторон окружена была башкирцами, калмыками, яицкими казаками. Укрываясь за ближайшими строениями, они пускали в крепость через неширокую площадь стрелы, пули. Пушки Пугачёва продолжали громить твердыню Спасского монастыря, поражая вместе с тем и ветхие крепостные стены.
Потёмкин на башне повёртывался в сторону Волги. Видит: широкая луговина, местами поросшая кустарником и рощами, на зелёном лугу зеркально поблескивают мочажины, озерки, наполненные стоялой водою, пасётся бурое издали стадо коров, табун лошадей скачет невесть куда сломя голову. Тихая Казанка извивается, подкатывая свои воды к самой крепости. И ещё видит Потёмкин: спешит от Волги к городу гурьба людей - пойдут, пойдут да побегут. Он присмотрелся в трубу: бурлаки с волжских караванов.
Внизу, в набитом людьми кремле, покрывая и путая уже привычный слуху Потёмкина гул мятущейся толпы, вдруг раздались бунтовские голоса:
- Мирянушки! Сдавайся! Айда ворота открывать!.. Эй, солдаты!
И среди солдат:
- Братцы! Он так и так нас возьмёт... Сгорим здесь! Чего же начальство смотрит?!