Страница 75 из 174
- Прочь, прочь! Нет проезду! Государем не приказано! - покрикивала стража на появившихся башкирских и калмыцких наездников. Они останавливались, крутили нагайками и поворачивали обратно.
И как только хлынули пугачёвцы в город, снова пошла пальба из пушек, ружей, поднялись крики: "Режь, коли!" По Грузинской улице бежал к кремлю отряд генерала Потёмкина, отстреливаясь кое-как от наседавшего врага. Картечь барабанила в купола и стены Грузинской церкви. Спасавшиеся там люди пришли в неизъяснимый страх. Ваня Сухоруков сидел на кованом сундуке между плачущей матерью и бабушкой. Так продолжалось часа два.
- Кричат, чу, кричат! К нам лезут! - испуганно говорил Ваня.
В дверь действительно ломились со всей силы, и было слышно:
- Отпирай! Мы вас не потрожим!.. Не то ворвёмся, всех смерти предадим!
Началась стрельба в окна. Зазвенели стёкла, посыпалась штукатурка. Тогда решили открыть обитые железом двери. И вот пугачёвцы, почти сплошь крестьяне, руководимые освобождёнными колодниками, вломились в храм.
- Выходите вон! Эй, вы, пленные!.. Вон, вон отсюдова! - галдели они, потрясая топорами.
Люди покидали церковь нехотя, оглядывались на оставляемое имущество, тяжко вздыхали и постанывали. Ваня притаился за "казёнкой", где обычно торговали свечами. Он видел, как двое взломали сундук, набитый дорогими иконами в серебряных окладах. Они ни одной иконы не взяли, сундук захлопнули.
- Мальчишка, уходи! - услыхал Ваня и поспешил вон из церкви. На улице его сразу оглушили шумы. Пальба ещё не кончилась. По дворам мычали всполошившиеся коровы, кудахтали куры, крякали утки, рев пешей толпы сотрясал воздух, гортанно гикали и пронзительно свистали разъезжавшие с нагайками калмыки в войлочных остроконечных шапках. Хлопали всюду калитки, дзинькали, сыпали градом из разбиваемых рам стёкла, скрипели тяжёлые ворота, из окон летели на улицу одеяла, утварь, подушки, скарб. Хозяев выгоняли на улицу, в общую толпу пленных, направляемых под охраной в лагерь. Над Арским полем, над кремлём, над городом тёмным облаком с граем табунились галки, вороны.
Начинались пожары. Ярко горели гимназия и Суконная слобода. Окрепший ветер подымал по дорогам пыль, гнал пламя на город. Вспыхнули высокие и обширные триумфальные ворота, через которые семь лет тому назад торжественно въезжала в город "казанская помещица" Екатерина. От ворот огонь перебросился на соседнее питейное заведение и на прочие дома Грузинской улицы. Ветер подхлёстывал огонь, швырял горящие головни на деревянные кровли. Шумливая толпа, опасаясь пожара, начала подаваться к Арскому полю.
По улице, где проходил мальчонка Ваня, валялось много побитых русских, башкирцев, татар. В переулке, вблизи церкви, он увидел среди дороги убитого дедушку. Старик Сухоруков, одетый в немецкое платье, очевидно был принят за барина и умерщвлён. Мальчик с отчаянием завыл и закрестился, из глаз его текли слёзы. Он вскоре нагнал толпу пленных и разыскал там своих. Пленных вели через Арское поле. Горожане, ища спасения, всё ещё устремлялись к кремлю, но Спасские ворота принимали не всех, а по выбору.
Древнему генералу Кудрявцеву, скрывавшемуся в женском Покровском монастыре, люди говорили:
- Давайте, барин батюшка, мы вас отнесём в кремль. Там всё начальство.
Но столетний старичище отказался.
Монастырский собор, как и все церкви города, был полон людьми. У левого клироса особо стояли со своей игуменьей во главе перепуганные монахини. Вблизи генерала Кудрявцева усердно молилась опечаленная Даша, приёмная дочь полковника Симонова. Круглое, чернобровое, с оттенком душевного страдания, лицо её в слезах. Даша в тёмном, траурном платье. Она всё ещё скорбит о своём пропавшем без вести Митеньке, сержанте Дмитрие Павловиче Николаеве, сердечная рана её не заживала. Если не сыщется Митя, Дашенька твёрдо решила остаться в стенах этого монастыря, принять постриг, сделаться монахиней. А если судьба вновь приведёт встретиться ей с Пугачёвым, она упадёт пред ним на колени и в последний раз спросит: где же он, её Митя?
5
Пугачёв тем временем, окружённый близкими, гарцевал на белом коне. Показывая нагайкой в сторону кремля, он что-то говорил офицеру Минееву. Вдруг сквозь гул и шум он услыхал чутким ухом детский голос:
- Мамка! Глянь, тятенька на коне...
Пугачёв повернул в ту сторону. И видит: Софья, Софья Митревна, жена и всё его семейство! Как? Здесь? В Казани? Кровь отхлынула от головы Емельяна Иваныча и снова с силой ударила в виски.
- Ах, змей, супостат лихой, собака... - заругалась Софья, прикрывая ладонью глаза от солнца и уставясь на бывшего в отдаленьи мужа.
И уже дальше жить было невозможно: баба глупа, болтлива, выдаст его!.. Он рванул узду, вмиг подлетел к Софье Митревне и, сделав страшное лицо, прошипел:
- Помни, я - царь... Не муж твой, а ты не жена мне... - Пикнешь голову срублю!
И тотчас же отъехал прочь. Софья крепко стиснула зубы и, как пьяная, зашаталась. Подъехав к своим и указывая на женщину с ребятами, Пугачёв, едва сдерживая дрожавший голос, сказал:
- Подайте вон той бабе с ребятами телегу да отвезите к моей палатке. Она жена приятеля моего, а он, бедная головушка, замучен во имя меня в тюрьме под розыском... Я не оставлю её.
И обратясь к казачьему отряду и к Минееву:
- Детушки! Айда за мной, в крепость? Как бы зевка не дать. Где Фёдор Чумаков? Пушки забирай, пушки!..
Все - яицкие казаки, часть башкирцев с татарами, конные горнозаводские работники - вытянув в коней нагайками, поскакали через город за Пугачёвым и Минеевым. Но крепость захватить врасплох уже не удалось. Спасские ворота были заперты, завалены каменьями и брёвнами. С крепостной стены, навстречу пугачёвцам, загрохотали пушечные выстрелы.
Пугачёв только за ухом почесал и обругался. Затем, действуя со всей расторопностью и смёткой, он занял гостиный двор, расположенный на удобном месте вблизи крепости, и начал готовиться к обстрелу кремля. Он самолично расставлял и наводил захваченные у защитников, а также и свои орудия. Минеев же со своим отрядом забрал тем временем девичий Покровский монастырь - удобную позицию для обстрела крепости.