Страница 72 из 174
- Спаси бог, царь-государь, на ласковом твоём царском слове. А за порядком в сословии нашем сами следить будем.
Купцы, не спеша и с толковостью продолжали жаловаться Пугачёву: на то, что торговлю вести им очень затруднительно, что, первым делом, денег в России в обороте мало, что денежки у великих вельмож да у помещиков в заграничных банковских конторах, либо дома, в кованых, к полу привинченных, сундуках. "Да и двумя войнами - Семилетней да Турецкой, коя ныне в затяжку пошла, много мы золота с серебром за границей растрясли. У крестьянства же, почитай, денег вовсе нет, а ежели и заведутся какие от "оброчного" заработка, мужик норовит их в землю закопать, чтобы не прикарманил барин".
- И ежели, бывало, поедешь по Руси с товарами, как я в молодости езживал, так наплачешься, - говорил Иван Васильевич Крохин. - Мужики всего тебе на обмен дадут: масла и сала, овчин и пеньки, а что касаемо денег не прогневайся.
- Вот, батюшка, ваше величество, такие-то дела, - сказал Жарков, и его молодые, с оттенком удалого ухарства глаза заиграли. - Ежели мужикам волю даровать, всё к самолучшему повернётся, всё в достодолжный порядок придёт.
- Стало, выходит, господа купцы, однодумье у нас с вами? - спросил, подбочениваясь, Пугачёв.
- Однодумье, однодумье, батюшка! - в один голос молвили купцы. - А помещиков, сгинь их головы, от торговли в сторону! Отойди - подвинься...
Пугачёв заулыбался, произнёс:
- Благодарствую, голуби мои, - и, хлопнув Крохина по мясистому плечу, воскликнул: - Ну, Иван Васильич, хоша дал я зарок не пить, а на радостях чару, пожалуй, опрокину. Налей-ка той вон хреновинки с травкой.
Все поклонились Пугачёву, выпили.
- И дозволь уж, царь-государь, насмелиться ещё тебя спросить, проговорил Жарков, повышая голос. - Ну, а как ты насчёт веры, не станешь ли нашу веру старозаветную утеснять да рушить?
- Наше самодержавство веру станет блюсти всякую, чтоб никому ни обиды, ни утеснений не творилось. Вот моё слово.
Тогда все, как по уговору, поднялись и низко Пугачёву поклонились. Вслед завязалась живая беседа. Емельян Иваныч расспрашивал купцов про город: как укреплена Казань, велика ли в городе сила, с какой стороны сподручней штурмовать укрепления.
К полночи Емельян Иваныч был уже дома. К нему в палатку вошли черноглазый щуплый офицер Минеев и колченогий полковник Белобородов.
- Мы не столь давно, ваше величество, вернулись с Иваном Наумычем из разведки, - начал свой доклад Минеев. - Я татарином был одет, по-татарски мало-мало смыслю лопотать, а Белобородов нищим, с костылём да торбой. - Он подробно доложил Пугачёву о расположении укреплений, о количестве пушек и примерном числе защитников, о настроении народа. - В народе и так и сяк толкуют. Пожалуй, многие намерены преклониться нам. И поголовно все перед армией вашего величества в страхе стоят. Даже солдатство.
- Старик один встренулся нам, из садов вышел, - сказал Белобородов. Он толковал, что ежели государь придёт, встречать его не станут с крестами да иконами, а побросают оружие да и перебегут к нему. Нам, говорит, объявлено, что ежели с крестами народ выйдет государя встречать, то генерал Потёмкин с губернатором Брантом и по крестам учнут из пушек палить. Потёмкин-де недавно из Питера прибыл, такая собака, что страсть.
До конца выслушав разведчиков, Пугачёв обратился к Минееву:
- А ты, вот что, ваше благородие... Не ведома ли тебе купца Крохина, Ивана Васильевича, крупорушка, она по сю сторону ихней обороны стоит?
- Знаю, там кустарик и черёмушник, это и с версту не будет от дачи с огородами купца Осокина.
- Во-во-во... Ну, так там, возле крохинской крупорушки, сарайчик немудренький есть. Понял ли, ваше благородие? А ежели понял, бери немедля полсотни казаков да башкирцев, либо соитовских татар, и езжай скорым маршем туда. В амбарушке тихо-смирно заберёшь ружья, штук четыреста, да порох со свинцом... Караульный хаю не подымет, свой поставлен... Чуешь?
- В точности выполню, ваше величество!
- Ну, с богом!.. Утресь доложишь мне. Иди и ты, Иван Наумыч, спать хочу. Да пришлите-ка мне офицера Горбатова, ежели он близко...
Вскоре вошёл Горбатов.
- Возьми-ко-ся, ваше благородие, вот этот свёрточек да разверни. Тута-ка голштинское знамя, мой наследник Павел Петрович прислал мне оное... (Горбатов распаковал свёрток, вынул голубое шёлковое полотенце, встряхнул его.) Узнаёшь ли?
- Не видывал, государь... Слыхать слыхал про четыре знамени, при голштинском корпусе в Ораниенбауме бывших, а видать не доводилось, врать не стану.
- Моё, моё знамя, самое доподлинное голштинское, уж я-то знаю!.. проговорил Пугачёв, прищуривая то правый, то левый глаз. - Чтоб завтра с утра прибить это знамя к древку и показать всей армии нашей императорской. Значит, ваше благородие, весь лагерь с ним объедешь и всем толкуй про знамя то, что да как. Возьми барабанщика, чтоб в турский тулумбас бил, народ сзывал. Тебе это, Горбатов, поручаю да полковнику Творогову; поди, уж дрыхнет он... Да и я вот чего-то носом поклёвывать зачал, карасей ловить. Ну, поди с богом. А про Михельсонишку нет слухов?
- Его отряда на сотню вёрст и в помине нет, государь!
Горбатов, уходя со знаменем, немало дивился, откуда оно взялось? Судя по вензелю и по чёрному прусского начертания орлу, знамя действительно голштинское. Да, много на белом свете всяких чудес бывает...
Вошла давно поджидавшая у входа Ненила, туяс кумысу да жбан сычёного мёду принесла. Живот Ненилы заметно округлился, через месяц, через другой, пожалуй, приспеет пора и родить. Взбила горой перину.
- Ну вот, спи-почивай, батюшка, - сказала Ненила печальным голосом, когда прикажешь будить-то?
- На зорьке, Ненилушка, на зорьке - и, пошарив в карманах, он протянул ей два сахарных леденчика. - На-ка, возьми девочке Акулечке. Да смотри, чтоб Ермилка не сожрал. Он таковский...
- Что ты, батюшка!
4
Утренняя заря едва окрасила безоблачное небо. С Волги на Казань подымался ветерок. Пугачёв, окружённый полусотней яицких казаков, подъехал к городу, слез с коня, опустился на колени, стал молиться на соборы и шептать: "Матушка Казань! Бежал из тебя острожником, вхожу в тебя царём". Подражая ему, казаки сдёрнули шапки и тоже принялись молиться на соборы.