Страница 50 из 174
_______________
* Впоследствии - Ростов-на-Дону.
Желающих не нашлось. Разумное отношение в данное время к населению все считали необходимым и на вопрос Екатерины согласно ответили, что решение императрицы почитают мудрым.
Потёмкин, сдерживая голос и улыбку, сказал:
- Кстати о казаках... Вам всем ведомо, господа, что до Петербурга дошли слухи, якобы Пугачёв отправил к нам, в столицу, трёх своих казаков с ядом для отравления императорской фамилии...
Новгородский губернатор Сиверс, выразив удивление, сказал, что он лишь сегодня утром прибыл из деревни и о "сём неслыханном изуверстве" впервые слышит. Потёмкин охотно сообщил ему, что поручик Державин чинил в Казани допрос некоему беглому солдату Мамаеву, пойманному на Иргизе в числе мятежников. При этом Державин доносил с экстрой в Питер, что "тайность души Мамаева открыть не мог, но только по всему видать, что он весьма не дурак, хранящий великое таинство, и самый важный". Мамаев на допросе якобы говорил, что он-де был секретарём самозванца и знает, что яицкие казаки отправили-де в Петербург для покушения доверенных с ядом. И даже приметы оных мизераблей сообщил.
По выражению лица Потёмкина было заметно, что он тоже хранит в себе некое "великое таинство". И, насупив высокий и гладкий лоб, он сказал:
- Вот тут-то у нас сыр-бор и загорелся... Хотя я и наперёд знал, что сие больше на вздор, нежели на дело походит... (Тут Екатерина и все присутствующие насторожились.) Однако в столь важнейшем пункте, как драгоценному здравию касающемуся, счёл нужным сделать строгое изыскание. Да к тому же и его сиятельство князь Вяземский добавил рвения: ищите, говорит, промежду челобитчиками, бродягами, так и между работниками. Ну уж, тут и-и-и давай хватать без разбору всякого! Очевидцем я был, как в Царском Селе, куда всеблагая государыня изволила на три дня выехать, сграбастали какого-то парнюгу. Его волокут под мышки, а он орёт блажью: "Ой, не хватайте меня под пазухи, чикотки страсть боюсь!"
Все засмеялись, улыбнулась и Екатерина. Потёмкин достал из камзола простую берестяную тавлинку, понюхал табаку и продолжал:
- Оный Мамаев, по воле её величества, доставлен был в Петербург. Сегодня я спросил Шешковского в шутку: "Ну как, Степан Иваныч, хорошо ли кнутобойничаешь"? (Тут Екатерина, сделав на лице брезгливо-возмущённую гримасу, откинулась в кресле столь стремительно, что шёлк на её роброне зашуршал.) А он мне: "Да не худо, говорит. С Мамаевым, говорит, малую толику минувшей ночью перемолвился". И Шешковский поведал мне, что Мамаев вовсе не Мамаев, а дворовый человек помещика Ржевского Смирнов, был в шайке Пугачёва, но секретарём самозванца никогда не состоял, что посылка казаков с ядом им измышлена, он-де в Казани лгал и болтал от страха, видя, что поручик Державин грозится его сжечь.
Известие о признании Мамаевым своего лганья было для всех новостью. Все весело переглядывались друг с другом.
Екатерина сказала:
- Для чего ж ты, Григорий Александрович, меня о сем казусе не предуведомил?
- По причине того, матушка, что я не считал эту пустяковину делом государственной важности и не осмеливался до времени обеспокоить ваше величество.
Сидевший в подчёркнуто небрежной позе Никита Панин, переглянувшись с директором императорских театров Елагиным, сказал:
- Сей сюжет, я чаю, сгодился бы нашему комедиографу Денису Иванычу Фонвизину.
- Речь о сюжетах пока отложим в сторону, - с оттенком явного высокомерия обратилась Екатерина к Панину, - из сего же мы усматриваем, что следственным комиссиям, одной в Казани, другой в Оренбурге, быть не вместно. Мы склонны к тому, и от вас, господа, совета ищем, чтобы обе комиссии соединить в одну и назначить им общего руководителя...
- Каковым и мог бы быть, - выждав время и ласково уставившись в лицо всесильного фаворита, произнёс князь Вяземский, - каковым для общего руководства и мог бы быть Павел Сергеевич Потёмкин*, с отменной радостью изъявивший на то своё согласие.
_______________
* Троюродный брат Г. А. Потёмкина.
- Быть по сему, - скрепила, чуть подумав, Екатерина. Скрывая в ясных и по виду откровенных глазах что-то своё, она раздражённым тоном продолжала: - Губернаторы Брант и Рейнсдорп не имели возможности всецело посвятить себя следственным делам, и оные дела перешли в руки молодых, преданных нашему престолу, но малоопытных офицеров. От сего, под влиянием страха и уграживания, происходили оговоры невинных лиц. Паче всего мы опасаемся, чтоб не были пущены в ход истязанья и пытки. Сие иметь в виду при составлении инструкции Павлу Сергеевичу Потёмкину... Пытки есть дело противное нашему матерьнему сердцу, - закончила она, опустив глаза подобно школьнице, ожидающей похвалы.
Князь Вяземский слушал её с немалым возмущением. В его памяти вдруг возникло недавнее письмо к нему императрицы. "Я весьма любопытна, - писала она, - ещё раз перечесть вздорное показание арестованного злодея Мамаева. Нужно его самого сюда взять, дабы он противоречиями комиссию тамошнюю не исконфузил. А для примера и без него е с т ь у н и х к о г о п о в е с и т ь".
Особенно любопытной показалась Вяземскому последняя фраза письма императрицы, бывшая в кричащем противоречии с только что сказанными ею словами касательно пытки. И он с желчью подумал про Екатерину: "Ах, ах, сколь много в тебе, матушка, великого лицемерия!"
Подумав так, он до смерти сразу же перепугался: а не спрятался ли где-нибудь за портьерой, или не сидит ли под столом заплечных дел мастер, страшный человек Степан Иваныч Шешковский, и не читает ли в его, князя, голове крамольные эти мысли? Поддавшись страху, Вяземский безотчётно покосился назад через плечо и даже пошарил под столом ногою.
Совещание продолжалось. Лучи солнца передвинулись на Екатерину. Пролетающая белоснежная чайка мочила в Неве свои упруго очерченные крылья. С барабанным боем, с песнями прошли строем солдаты, отбивая шумно прусский шаг. По реке скользили челны, рябики, лодки. Две неуклюжие баржи с сеном поднимались на завозных якорях по теченью вверх к Стрелке. Над Петербургской стороной нависала сероватая хмурь.
Потёмкин, прикрывшись широкой ладонью, позёвывал.