Страница 42 из 174
- Какой же годок тебе втапоры был? - спросил Творогов.
- Сказывали, семь годов, а сейчас восьмой идёт, - ответила девочка.
- Ну, а как же ты попала-то сюда из Тамбовской-то?
- А с народом, батюшка царь-государь, с мужиками. По первоначалу-то пешая шла верстов сто, а то двести, дюже волков боялась. Опосля того мужики меня подсаживали, то один, то другой... К тебе, батюшка, мужики-то правятся, тебя ищут...
Вскоре подъехали к лагерю. Сотни крестьян сбежались навстречу, пали на колени. Пугачёв перемолвился с ними ласковым словом и проехал к своей палатке. Акулечка покарабкалась с коня на землю. И такая тщедушная, такая несчастненькая, остановясь в сторонке, вопросительно взирала снизу вверх на могучего "батюшку". Подошедшей Нениле он сказал:
- Вот тебе дочерь наша всеобщая... Возьми к себе, береги её. Приодень. Вишь пестрединный сарафанишко-то на ней поистрепался как...
...И стала девочка Акулечка среди пугачёвского народа любимой "всеобщей дочерью".
3
О разгроме под Троицкой крепостью Михельсон сведений не имел. Он лишь догадывался, что Пугачёв "путается" где-нибудь поблизости, по ту сторону Уральских гор. Поэтому на заводе он не задержался и 17 мая был уже в вершине речки Ай.
Разведка донесла, что в восьми верстах, в глубине Уральского хребта, стоит тысячная толпа башкирцев. Михельсон выслал авангард и со всем отрядом пошёл вперёд. Башкирцы спешились и, карабкаясь по кручам, заняли высоты, чтоб задержать врага в тесном проходе между гор. Подскакав к чугуевским казакам, Михельсон крикнул:
- Поручик Замошников! Потрудитесь с эскадроном зайти неприятелю в тыл.
И полтораста сабель помчались в обход горы. Как только казаки показались в тылу повстанцев, Михельсон ударил в наступление. Башкирцы очутились между двух огней, но, к удивлению Михельсона, дрались отчаянно. Когда башкирцами выпущены были все стрелы, израсходован порох, пошли в ход топоры, ножи и зубы. Бойцы схлестнулись врукопашную. Вспоров врагу живот, вонзив в грудь нож, смертельно раненные, они валились на землю, судорожно переплетались руками и ногами, с визгом грызли один другого и, уже мёртвыми, сцепившись в обнимку, парами скатывались с круч в пропасть. Многие башкирцы в кольчугах и в латах, сделанных из толстой заводской жести. Оставив триста бойцов убитыми, башкирцы скрылись в горах.
Михельсон заметил: в версте от него разуваются пятеро солдат, лезут в глубокое болото, где, по пояс завязшие, два башкирца, молодой и старый. В руках по кривому ножу, бронзовые лица в крови, зубы оскалены яростно.
- Сдавайтесь! Бросайте ножи! - надвигались на башкирцев солдаты.
- Вам я не сделаю худого! - кричал, подъехав, Михельсон. - Я начальник. Накормлю вас, отпущу к своим...
- Шайтан, бачка, шайтан! - выплёвывал старик. - Смертям будем себе делать, башкам крошить, сдавать не будем...
По знаку Михельсона солдаты со всех сторон бросились к башкирцам. Старик успел перерезать себе горло, молодой был схвачен. Но ни слова не говорил или не желал говорить по-русски, дрожал и озирался. Солдаты предложили ему хлеба, каши. Он тряс головой, шептал: "Шайтан". Михельсон, подавая ему серебряный рубль, сказал:
- Иди домой, в свою юрту, да передай людям, что повинившихся мы милуем!
Башкирец швырнул рубль в траву, глядел на Михельсона зверем.
Михельсон пожал плечами, двинулся к сопкам, где подбирали раненых солдат: их сорок пять, да восемнадцать человек убиты. Среди них поручик Замошников, пронзённый тремя стрелами. Была вырыта братская могила, прогремел прощальный залп. Всё так обычно и просто.
Отряд выступил дальше. На сером жеребце, окружённый офицерами, ехал Михельсон.
- Дивлюсь, господа офицеры, - говорил он глуховатым голосом, - не могу понять, отчего такое упорство в этих народах? Ни в плен не сдаются, ни в службу к нам не идут. Ну, правда, что злодей Пугачёв манит их многими посулами да застращивает их: мы-де пленных мятежников истребляем... Однако, господа, я всегда стараюсь показать противное. Сами ведаете: попавшихся ко мне я частенько не только оставлял без наказания, но и давал им несколько денег и отпущал оных нехристей с манифестами и печатными увещаниями в их жилища*.
_______________
* См. рапорт кн. Щербатову от 22 мая 1774 г.
Потрёпанный сюртук на нём расстёгнут, грудь с золотым нательным крестом обнажена, из-под шляпы выбиваются белокурые волосы, сапоги стоптаны, до самого верху заляпаны грязью.
- Эх, Иван Иваныч, - начал седоусый майор Харин; он ехал, сгорбившись, рядом с Михельсоном, - по первоначалу вы этак-то, не озлобились ещё шибко... А вот полковник Фок нынешней весной одному пленному башкирцу приказал отрезать нос, уши и на правой руке все пальцы. Фу, чёрт... И, вот, так оболванив человека, прогнал его домой и сказал ему: "Объяви, мол, своим, пускай-де прекратят буйство, иначе жестокой казни не минуют". Ну что это такое?..
Михельсон, насупившись, откликнулся:
- Сидят по крепостям, ничего не делают, пороху не нюхают, свою шкуру берегут да пакости чинят нам ежечасно... Сие действо их - вред, великий вред!.. Так мужика не усмиришь! Надобно - где плёткой, а где и пряничком...
Бойцы-офицеры ухмыльнулись.
- Прахов, а ну-ка, огонька, - обратился Михельсон к денщику, выехал в бок дороги, остановив лошадь, сказал офицерам: - Продолжайте, господа, я нагоню.
Денщик огнивом высек искру, зажёг трут, выпучивая глаза, раздул его, подал барину. Михельсон закурил трубку, стал лицом к проходившим войскам. В отряде молодец к молодцу, стариков очень мало. У солдат не было сзади обычных косичек с воткнутой в них до затылка лучинкой: на летнее время Михельсон, пренебрегая уставом, приказал всех под гребенку остричь. Вот прошли, блестя длинными штыками, команды Томского, Вятского и Фузилерного полков. За ними эскадрон изюмских гусар, три эскадрона карабинерных и казачьих полков, за ними эскадрон, сформированный казанским купечеством.
Далее двигалась небольшая команда мещеряков под начальством старшины Султана Мурада Янышева. Мещеряки вооружены самопалами, ножами и длинными нагайками со свинцовыми гирьками на концах. Одеты кто во что горазд, на головах овчинные шапки.