Страница 41 из 174
Пугачёв протягивает пастушку пятак, все благодарят его за добрую игру и - дальше, дальше...
А вот движется навстречу малая девчоночка. Она издали похожа на крохотную старушку-карлицу. В руках - батог, через плечо холщовая торба под куски.
- Здравствуй, девочка! - приветливо крикнул Пугачёв с седла, и всадники остановились.
- Здорово, дяденьки! - Девочка тоже стала среди дороги и воззрилась на всадников. Она - щупленький заморыш, ноги в потрёпанных лапотках и руки худы, личико бледное, вытянутое, тёмно-русые волосы растрепались, сзади косичка. Глаза большие, серые, они оживляют лицо, делают его привлекательным. В разговоре она сдвигает брови, тогда над переносицей появляется какая-то не по возрасту страдальческая складка, и детское личико приобретает выражение большой заботы.
- Куда ты летишь, пчёлка? - спросил Пугачёв.
- До царя лечу, - охотно и доверчиво ответил ребёнок. - Только не ведаю, в коей стороне царь-то живёт. Велели мне до царя идти, правды-матки искать... А вы кто такие, дяденьки?
- Вот я - царь. А со мной атаманы да полковники...
- Нет, уж ты, дяденька, не загибай... Врачек-то я слыхала на своём веку много...
- Ой, да век же твой долог... Ха-хи... - засмеялись атаманы.
- А пошто же ты за царя-то не хочешь меня признать? - улыбаясь, сказал Пугачёв и подбоченился; он был в простой казацкой сряде, без ленты, без звезды.
- Да нешто цари такие? - проговорила девочка. - На царях злат венец и одёжина из бархату... Ведь, поди, я знаю сказы-то... И про Бову-королевича знаю. Вот подай грошик, либо хлебца кусок, и тебе сказку расскажу. Дяденьки, миленькие, где же мне царя-то искать? - и девочка, крестообразно сложив на груди тонкие руки, низко поклонилась всадникам.
- Царь перед тобой, - сказал Овчинников и кивнул головой на Пугачёва. - Вот он - царь.
- О-о-о, - протянула девочка и, вложив в рот палец, недоверчиво уставилась в лицо ласково улыбавшегося всадника с чёрной бородой, на его рослого выхоленного коня в дорогой упряжке.
- Как звать тебя?
- Акулькой звать, - ответила девочка Пугачёву. - Я сирота. Добрые люди сказали мне: иди в куски. А я спрашиваю: куда же? А они мне: иди хошь куда, везде доля худа, - проговорив так, она замигала, потупилась, из глаз её закапали слёзы.
Атаманы переглянулись, вздохнули, закрутили головами. Пугачёв, обратясь к ним, тихо спросил:
- Возьмём?
- Возьмём, - ответили они.
И сразу всем стало легко. Будто услышали, как небо сказало им: "спасибо", и лес сказал: "спасибо", и воздух сказал: "спасибо вам". И натруженные сердца их обмякли.
Тут вывернулись из-за леса четверо встречных всадников и, взвевая на дороге пыль, подкатили к Пугачёву. Это Ермилка со значком в руке, два рядовых казака и сотник Дегтярёв. Они на сутки опередили батюшку, ехали, не смыкая глаз, всю прошлую ночь, в попутных селениях Дегтярёв вычитывал народу государев манифест, приглашая крестьян гуртоваться возле села Заозёрья, куда самолично должен прибыть батюшка.
- Царь-государь, - сдёрнув шапку, выкрикнул Ермилка, и все приехавшие с ним тихо обнажили головы, а девчоночка, теперь уверившись, что действительно перед нею государь, воззрилась на него, как на икону.
- Место для тебя, ваше величество, выбрали у села Заозёрья, палатки разбиты, народишко скопляется. Отсель верстов десяток...
- Знатно, - похвалил Ермилку Пугачёв и, переговорив с Дегтярёвым, сказал: - А ну, казаки, посадите-ка сироту позади меня. Мы её в стан берём. В согласьи, девочка Акулечка?
- В согласьи, светлый царь, в согласьи! - пропищала девочка и, подхваченная Ермилкой, закрасовалась позади батюшки.
- Держись крепче, а то ляпнешься, - сказал ей Пугачёв.
- Ну, ляпнусь... Я-то не ляпнусь, я цепкая... Сам-то не ляпнись, мотри, - запищала девочка. - А ты ляпнешься, тады и я ляпнусь.
И вот все тронулись в путь тихой трусцой - кони уморились. Девочка достала из своей торбы кусок завалящей лепёшки, сдунула сор с неё, принялась есть. Улыбка не сходила с лица её. Ермилка подал ей кусок свиного сала с хлебом. Она съела. Овчинников дал две большие ватрушки с творогом. Она обе съела. Дегтярёв протянул девочке с десяток тонких овсяных блинов, свёрнутых в трубку, и два печёных яичка. Акулечка с удовольствием съела и блинки с яичками. Стала весёленькой. Вытрясла на дорогу из своей торбы крошки и кусочки:
- Это птичкам да собачкам. Пущай едят да богу за нас молятся, сказала она, оправила волосы и звонким голосом принялась рассказывать:
- Дедушка мой недавно похарчился, умер, сердешный... Схоронили добрые люди. А тятю в Сибирь барин угнал, а маменька занемогла да и умерла от горя. Я как есть одна осталась. А промеж народу-то волновашка зачалась, царя народ-то ждёт, помещикам грозит.
- Да ты откудов? - спросил Овчинников, ехавший трусцой рядом с Пугачёвым.
- А я, дяденька, тамбовская, села Лютикова, мы барина секунд-майора в отставке Кулькова-Перетыкина крепостные. Вот я кто. Только вы, дяденьки, не подумайте, что я обжора... Я не объем вас... Это я с голодухи ноднапёрлась-то. А так я шибко мало ем, не бойтесь...
Всадники засмеялись. Пугачёв сказал:
- У меня армия-то двадцать тысяч, и всяк сыт... А уж тебя-то, цыплёнка, как не то прокормим...
- Ой, спасибо, царь-государь!.. Я кашки лизну ложки две, мне и будет... Ну, хлебца еще корочку... А уж я отработаю, я, мотри, управная: и бельишко постирать, и латки положить, и чулки заштопать, нужда-то всему научит. Опять же сказки умею, песни.
- О, ишь ты!.. Ну, как же ты жила-то, расскажи?
- А жила я в барском доме, за щенятами полы замывала. А щенят-то по всему дому, по всем горницам более двух дюжин. Ой-ты, какая срамота, страсть! Старик барин-то собачник. И злой-презлой, ой да и злюка же... Мужики говорят, как царь-батюшка придёт, мы барина-т задавим... Хворь какая-то перешибла ему поясницу, дюже на охоте простыл, волков гоняли. Вот, ладно... Пересекло, значит, старику барину поясницу, он в кроватку слёг, хворь мучает его, шевельнуться больно. Вот, ладно. Я чегой-то набедокурила, кажись, щенку на лапу наступила. Щенок взвыл. А барин-то дозрил, да ну реветь на меня, ну реветь, ругаться, а встать не может. Кричит: "Подойди сюда, чертёнок". А сам палку в руки взял. Я знаю, что он бучу мне даст, не иду, а ещё грублю ему: "На-ка, выкусь! Не возьмёшь меня!" Он тогды застонал, да на подушку этак опрокинулся, да как завопит: "Ой, дурно, дурно мне!.. Ой, чичас умру!" Я тогда испужалась. "Ой, матушка Акулюшка, не серчай на меня, прости меня, христа-ради, подь скореича, да поправь мне подушечку-то, ох, ох, ох...". Мне жалко стало старика барина, подбежала я к нему, принялась изголовье оправлять, а он, не будь прост, сгрёб меня за волосёнки да давай палкой по спине возить, давай палкой охаживать меня.