Страница 43 из 174
- Спасибо, мещеряки-молодцы, за работу! - громко поблагодарил их Михельсон.
- Ур-ря! Ур-ря!.. - тонкоголосо ответили мещеряки. - Давай, казяйн, отдыха! Коняки пить хочет, люди жрать... Бульно жара.
Действительно, было жарко, дорога шла лесом, густая пылища висела в воздухе, взмыленных лошадей кусали слепни. Вот прогрохотала артиллерия, в телегах - снаряды, порох. Потянулся обоз; возницы из слабосильной команды - остроплечие, худые, с опухшими ногами, обмотанными тряпьём. Зорко оглядывая свой отряд, Михельсон покрикивал:
- Эй, Сидорчук! Подтяни постромки! Пластунов! Глянь, лошадь холку стёрла. Нешто не видишь? Подверни шлею. Эх, ты, баба! Потник потерял. А ещё казак зовёшься... Фёдоров! Почему босиком! Где сапоги?
- Выбросил, вашескородие... Дрызг один. Мне бы хоть лапти пожаловали. Таперича лето.
Затем стал поскрипывать обоз больных и раненых: десятка три подвод; по бокам - несколько всадников; среди них - три военных фельдшера.
Больные, по три человека на телеге, лежали на голых досках; они, с головой укутанные шубами, мешками и всяким барахлом, задыхались от жары.
Обоз двигался, лесная дорога в корнях, телеги подскакивали, встряхивались, лес наполнялся протяжным стоном и резкими криками раненых. Михельсон опустил голову, вздохнул.
К нему подъехали из лесу трое. Впереди рослого бородача казака с пикой, взгромоздясь почти на шею коня, сидел связанный по рукам парень.
- Языка нашли! Языка нашли! - ещё издали кричали казаки. - Пугачёва Деколонг побил...
- Снимите его. Чу, парень, сказывай! Только не ври, а то пытать учну. А правду скажешь - награжу...
Рыжий рябой парень, скосоротившись, повалился Михельсону в ноги:
- Ой, не вели ты меня вешать, барин дорогой! По глупости я... Все мужики к царю приклоняются. Вот и я... Вестимо, дурак.
- Ладно, ладно!.. Где Пугачёв, где царь твой. Сказывай.
- Ой, барин, добрый! Побито народу страсть. Дядьку моего ухлопали, отца да брата в полон взяли. Ой, господи... А Пугач ли, царь ли, бог его ведает, утёк.
- Да где было дело-то?
- А дело, вишь ли, было вот где-ка... Ой, в соображенье не возьму, забыл, всеё память отшибло... Ядра, сабли, пики... Ой ты!..
Парень жмурился, тряс рыжей головой и хныкал.
- А ну, Прахов, дай ему водки.
Денщик из оловянной фляги налил стаканчик. Парень, стуча зубами, выпил, крякнул, утёр губы подолом рваной рубахи.
- Вот где было дело-то... Вспомнил! - повеселев, сказал он и сел на землю.
- Встать! - крикнул Михельсон.
Парень вскочил.
- Под Троицкой крепостью буча нам была, вот где... Верстах в двух, поболе, от крепости-то.
- Много вас?
- У-у-у... Видимо-невидимо! Особливо гололобой орды, башкирцев. С утра до полдень драчка была. Опосля того наутёк пошли, кто куда, дай, боже, ноги!
"Значит, если парень не врёт, главные силы Пугачёва под Троицкой крепостью разбиты. С нами бог!" - торжествовал подполковник Михельсон.
В это время в слободе Кундравинской, куда подходил отряд, били на колокольне всполох, по улицам из конца в конец бегали ребятишки, орали:
- Енарал идёт!.. Енарал идёт с солдатнёй!
Слобода оживилась, как на пожаре. Бабы прятали холсты, ловили кур, гусей, старики загоняли телят, кричали парнишкам:
- Васька, Федька, Стёпка! Дуй на конях в лес! Да подале, в трущобу, коней прячь, а то сыщут.
4
В Кундравинскую, расположенную в семидесяти верстах на юго-восток от Златоуста, Михельсон с конвоем въехал ранним вечером: возле скворешен ещё напевали скворцы, лоснясь на заходящем солнце атласным оперением, в церкви началась всенощная. Солдаты и казаки табором расположились за слободой. Задымили на лугу костры, солдаты стали таскать из колодцев воду, варить кашу, похлёбку с бараниной, на воткнутых внаклон к огню кольях развесили прелые онучи, началась стирка белья, охота за вшами. Рассёдланные, распряжённые кони выстаивались, курясь духовитым парком. По табору шёл гул, смех, перебранка и, на соблазн слободским девкам, песни с трензелем и бубном. Малые ребятишки гурьбой повалили в табор. Подросток Дунька стращала четырёхлетнего плачущего братишку:
- Не ходи, не ходи с нами, Петька! Солдаты зарежут тебя, съедят. Беги к дедушке... Ты думаешь, это царь? Это солдаты... Стра-а-шные!
Слобода будто вымерла. Во многих избах окна заколочены, двери припёрты бревёшками. Улицы пустынны.
Михельсона встретил староста Ермолай, с ним человек с десяток стариков, старух, баб, кучка любопытной детворы.
- Слышали что-нибудь про злодея Пугачёва? - спросил Михельсон и слез с коня. Тотчас спешились и все конвойные.
- Был слых, был слых, - стал кланяться, сгибаясь в три погибели, чернобородый староста, глаза его недружелюбны, хитры. - Прибегали тут на лошадёнках из евонной силы старый солдат да башкирёнок молодой, объявили нам: побил-де их великий начальник... Вот, твоё происходительство, дела-то какие... В пух, говорит, расхвостал. Много-де тыщ полегло... Под Троицкой крепостью быдто. Вот!
- А почему избы заколочены? Где народ?
- А кто же их ведает. Пыхом собрались и - тягу... Уж недели с две.
- Куда же?
- Вестимо куда, к нему, к нему... Боле некуда. Вишь ты, отряд от него прибегал на нашу слободу. Отряд, отряд, кормилец... Манихвест вычитывал набольший-то: покоряйтесь-де государю Петру Фёдорычу, а то всё жительство огню предам... А мы, знамо, люди тёмные, боязливые. Вот многие и приклонились к нему.
Михельсон нахмурился.
- Чем же оный вор и злодей Пугачёв соблазняет-то вас, дураков?
- А поди знай, чем, - переступил с ноги на ногу староста и многодумно наморщил лоб. - Да вы пожалуйте в жительство, барин. Правда, что пакостно в избёнках-то наших, тараканы, срамота. Живём мы скудно. Одно слово мужичьё.
Михельсону было ясно, что староста хитрит.
- Что ж он, злодей и преступник государынин, поди, всю землю вам обещает? Подати не платить, в солдаты не ходить?
- Это, это! - в один голос ответили крестьяне.
- А бар да начальство вешать?
- Так-так... Да ведь мы - тёмные. Може, он обманщик и злодей, как знать. А може, и царь... Где правда, где кривда, нам не видать отсель. А ты-то как, барин, мекаешь?
- Мне думать нечего, я отлично вижу, где правда, где кривда, - всё более раздражаясь, отрывисто проговорил Михельсон. - Да и вы не хуже меня это ведаете, только прикидываетесь.