Страница 147 из 174
На обратном пути в ставку к нему подъехал некий хорошо одетый пожилой всадник с пегими усами, снял шапку, низко поклонился и сказал:
- Царь-отец! Поприсмотритесь-ка ко мне, батюшка. Я торговый Уфимцев, роду казацкого... Помнишь ли, когда шёл ты от Яика к Оренбургу, близко году тому назад, повстречал меня, а я гнал втапоры триста лошадей. Ты, ваше величество, сторговал их у меня за три тысячи пятьсот рубликов, я, конечно, отдал, а расчёту с тебя не получил. Может, батюшка, вспомнишь да отдашь? - несмело закончил казак Уфимцев и надел шапку.
Присмотревшись к нему, Пугачёв сказал:
- Справедливо говоришь. Помню, помню! Я тогда не при деньгах был. - И обратясь к своим свитским: - Слышь, Дубровский, да и ты, мой друг Горбатов, как приедем в лагерь, выдай ему медяками три тысячи пятьсот. На-ка, Горбатов, от казны ключ тебе. А не четыре ли тысячи, Уфимцев, денег-то за мной...
- Нет, надёжа-государь, три тысячи пятьсот, как одна копейка...
- Ты тутошный?
- Здешний, ваше величество... Дом справный был, да погорел. Живём теперича с двумя сынами в амбаре, старший-то сын женат, младший в парнях ходит.
Пугачёв тут же на ходу назначил его на место Бошняка саратовским комендантом, старшего сына произвёл в полковники, младшего определил в свою армию казаком:
- И чтоб сей же день явились ко мне в ставку!
По армии с утра производилось усиленное учение. Пугачёвцы забрали в Саратове более тысячи ружей, много пороху, пять медных пушек - знай стреляй! Крестьяне под руководством опытных казаков занимались учёбой весьма охотно и с немалым успехом.
На следующий день Емельян Иваныч приехал со своими ближними к Троицкой церкви, там было спрятано Ладыженским двадцать шесть тысяч рублей денег медною монетою. Все деньги, а также двадцать тысяч кулей муки с овсом приказано было грузить на подводы.
Подошла толпа бурлаков. Кланяясь государю, они доложили, что ими захвачен на Волге баркас с господским имуществом.
- Осмотри, батюшка, а пожитки прими...
Пугачёв спустился к воде и прошёл на "посудину". Бурлаки предъявили пять бочонков медных денег, большой сундук с серебряной посудой, два сундука с богатой срядой. Осмотрев вещи, Пугачёв запер сундук, опечатал своей государственной печатью, велел судну подвигаться вниз вслед за армией. А три ключа от сундуков, широко размахнувшись, бросил при всём народе в воду. Мальчишки тотчас скинули с себя рубахи и порточки и, в надежде овладеть ключами, принялись нырять.
9 августа армия двинулась походом дальше. Пугачёв с атаманами замешкались. Батюшку снаряжали в поход Ненила и красавица Анфиса. Одевали его в простое платье. Атаманы толкались возле, молодцевато крутили усы, сверкали на Анфису глазами, но девушка была сумрачная и печальная - ей начхать на всех атаманов да, пожалуй, и на "батюшку", она искала взором статного Горбатова и не находила его. Ох, уж этот недотрога офицер, никакими бабьими чарами его не купишь, он бежит от неё, как монах от нечистой силы. Варёная рыбина какая-то, а не военный кавалер. Видно, другую в сердце носит. А ведь Анфиса-то не какой-нибудь обсевок в поле, на неё, бывало, сам сынок Крохина, казанского купца, заглядывался. Эх, замест души спасения, видно, гибнуть Анфисе, в кромешном огне гореть. Господи, спаси и помилуй сироту.
- А где Горбатов? - спросил Емельян Иваныч, надевая через плечо саблю.
Андрей Горбатов в это время стоял на берегу Волги, досматривал, чтоб все средние и малые "посудины", нагружённые армейским имуществом, были как следует оснащены и не замедлили спускаться вниз, к Царицыну.
Саженях в ста от берега держалась на якоре небольшая баржа. На её верхней палубе стояла кучка женщин. Они громко кричали, простирали к берегу руки, махали шалями, фартуками. От барки к берегу плыл на лодке бородатый казак с винтовками за плечами. Его лодку течением снесло, он причалил её к берегу и побежал к идущему ему навстречу - конь в поводу Горбатову.
- Господин начальник, - сказал казак, видя на левом рукаве Горбатова широкие позументные нашивки. - Я эвот с той барки. Мы с Казани сено, овёс, крупу с мукой плавим, по деревням собирали, у помещиков.
- Кто это - мы? - спросил Горбатов.
- Как кто! Слуги царские. Нас семеро - вот я - казак, достальные суконщики казанские, да четыре бурлака, они и купеческую баржонку с продухтой из Казани увели. На ней и плывём мы. Опричь того, нам мужики сдали с рук на руки шесть девок, помещичьи дочки, дворянки, стало быть, либо сродственницы. А одну мы от рыбака отобрали, рыбак плавил её на понизово, из благородных она тоже и собой приятненькая, всё плачет, всё плачет. Мы недавно приплавились. Женщины просятся на берег, чтоб, значит, батюшку увидать, чтоб свободил их, значит, на волю. Они подаваться в Москву хотят, женские-то.
- Побудь тут, я сейчас, - сказал Горбатов и стал садиться на коня.
С баржи снова поднялся неистовый крик и рёв. Женщины кричали пронзительно. Горбатов сделал руку козырьком, чтоб защитить глаза от пламенного солнца, спустившегося к закату как раз позади барки, и, ослеплённый солнечным сиянием, не мог как следует разглядеть тогда, что творится на палубе. Там всё погрузилось в густую тень. Зато весь правый берег Волги и сам Андрей Горбатов были с барки ясно видны.
Даша Симонова сразу узнала своего дружка по его статной фигуре, движениям.
- Андрей! Андрей! - надрывалась она, но её голос тонул в общем крике.
- Садись-ка и ты, казак, ко мне, - приказал Горбатов, - так дело-то управней будет.
Бородатый казак заскочил сзади Горбатова на его рослого коня, и вот они догнали Пугачёва верстах в трёх за Саратовом. Выслушав своего любимца, Пугачёв сказал ему:
- Мне теперь, Горбатов, не до девок, не до дворянок! - Затем, подумав, кивнул казаку: - Иди в обрат, и вот тебе моё царское повеленье: дворянок плавить до Царицына и мне там представить. В дороге питать без отказу, обид не творить им, а иметь к ним береженье, никакой вины на них супротив меня нету. А караул держать. Ступай, казак.
Армия продолжала идти маршем, казак сел в лодку и поплыл к барже, а зоркие глаза Даши уже не нашли Горбатова на берегу. Ну, что же это за напасть такая!.. Ведь вот почти рядом был, вот у той землянки с белой дверью. Неужели он не слыхал её отчаянного голоса, неужели не мог заметить её среди других женщин? "Ведь я же видала его. Значит, он совсем отвернулся от меня, навек забыл свою Дашу". Ей и в мысль не приходило, что единственной причиной её несчастья было - солнце.