Страница 132 из 174
Пугачёв прянул в сторону, взмотнул локтями. В мыслях стегнуло: "Неужто и Горбатов такой же злодей, как Скрипицын, Волжинский и многие другие офицеры?" Желчь растеклась по жилам Пугачёва. В нём всё кипело.
- Изменник! Согрубитель! - свирепо закричал он. Горбатов, как от оплеухи, весь внутренне сжался, пальцы на его руках затрепетали. - Мало я вам, злодеям, головы рубил! - Пугачёв порывисто схватил стоявшую в углу саблю и подскочил к Горбатову. Он по-настоящему любил этого молодого человека, ему было жаль умерщвлять его.
- В последний раз! Царь я или не царь?!
Горбатов всё так же стоял, руки по швам, прислонившись спиной к холодной печке. В глазах его потемнело. Не помня себя, он вздохнул:
- В последний раз говорю: нет, нет!
- Так кто же я?! - взревел Пугачёв и выхватил из ножен острую, в белом огне, саблю.
- Вы выше царя! - каким-то особым, приподнятым голосом прокричал Горбатов, содрогаясь под страшным взором Пугачёва: - Вы народа вождь! - И Горбатов вытянулся перед Пугачёвым, как в строю.
Емельян Иваныч враз остыл и присмирел. Округлив полуоткрытый рот и ещё более выпучив глаза, он шумно задышал и швырнул саблю на пол. Так они оба стояли один возле другого в каком-то призрачном, как бред, молчании.
- Выше царя... Как это так - выше? Чего-то шибко заковыристо, в толк взять не могу, - бормотал Пугачёв, растерянно опустив руки и с неостывшей подозрительностью косясь на офицера.
- Всё просто, всё понятно, - сказал Горбатов и, помедля малое время, продолжал: - Кабы я знал, что царь вы, я бы не пошёл за вами, не служил бы вам, как теперь служу, а бежал бы от вас без огляда...
- Пошто так?
- А кто такой покойный Пётр Фёдорыч, имя которого вы носите? продолжал Горбатов. - Голштинский выкормок, вот кто. Россию он не знал и ненавидел её. Что ему Россия, что ему простой народ? Да и сам по себе он был царёк ничтожный... Бездельник он великий и пьяница!
Снова наступила тишина. Из груди Пугачёва снова вырвалось шумное дыхание. Он никогда не слыхал подобных слов: они ударяли его в сердце. Потемневший взор его светлел. Откинув упавшие на глаза волосы, он приблизился к Горбатову, опять положил ему руки на плечо и взволнованно сказал:
- Милый... Друг... Уж ты прости меня, ежели пообидел. Ведь я, мотри, иным часом, как порох. Уж не взыщи! Может, ты и прав... Только, чуешь, хитро, ой, хитро ты говоришь... И со смелостью!
Охваченный внезапными мыслями, он неторопливо повернулся и - нога в ногу - подошёл к окну. Стоя спиной к побледневшему, еще не пришедшему в себя Горбатову, он грыз ноготь и что-то разглядывал за окном в глухой ночи.
"Народа вождь... Выше царя..." - каким-то далёким эхом продолжали звучать в его ушах набатные необычные слова... "Выше царя... Неужто так-таки выше?"
Молчание длилось долго. За дверью мяукала кошка. Атаман Перфильев под знаменем, открыв усатый рот, похрапывал, бредил. Горбатову стало неловко. Он вздохнул и, с особой любовью поглядывая на широкую спину Пугачёва, произнёс:
- Покойной ночи, ваше величество!
Пугачёв, не поворачиваясь, отмахнулся рукой. Горбатов, придерживая саблю, на цыпочках вышел вон.
5
Вскоре из Оренбурга прибыл в лагерь пожилой казак Оладушкин, дальный родственник Падурова, привёз ему от жены с сыном поклоны и благословенный образок Святителя Николы. Он едва от слёз удержался, когда узнал, что Тимофей Иваныч без вести пропал.
- Эка, эка беда стряслась!.. Сокол-то какой был...
- А ты сам-то как до нас добрался? - спрашивали его.
- Когда Оренбург освободили, да Матюшка Бородин пошёл с казаками в Яицкий городок, ну и меня к себе зачислил. Я поупорствовал, повздорил с ним. Меня заграбастали, к плетям приговорили, а я взял да и махнул до батюшки... Да я не один, девять яицких казаков привёл с собой. Ох, и насмотрелись мы делов, вся Русь вскозырилась, кажись... - голос у старого Оладушкина хриплый, усы большие, сивые, подбородок голый, глаза навыкате задорные.
Его привели к Пугачёву. "Батюшка" обрадовался, начал обо всём с жадностью выспрашивать, казак отвечал срывающимся робким голосом, а когда Емельян Иваныч усадил его и велел поднести вина, Оладушкин осмелел, стал говорить красно и без запинки. Он рассказал об Оренбурге и, понаслышке, об Яицком городке, что государыня Устинья Петровна арестована и неизвестно куда увезена, а вместе с ней схвачена вся её родня, атаман Каргин, Денис Пьянов и другие-прочие.
Брови Пугачёва изломились, рот перекосился, он ударил кулаком в коленку и, замотав головой, крикнул:
- Пропала государыня! Пропала Устинья Петровна! Замучают её, бедную...
Он приказал подать крепкого вина, залпом выпил стопку, за ней другую, наполнил третью... Закусывал селёдками, рвал их руками, обсасывал пальцы, стирал о рушник. Выпил третью... Быстрые глаза его погасли, голос сник. Он больше уже не выкрикивал, а продолжал бормотать в тёмную с заметной сединой бороду:
- Пропала, пропала... Эх, пропала бедная головушка...
- И ещё хочу сказать, - обсасывая хвост селёдки, заговорил Оладушкин. - Хлопуше, названному полковнику вашего величества, принародно казнь была.
- О-о-о, - протянул Пугачёв и вскинул на казака вновь ожившие глаза. - Ты видел, что ли?
- Самовидцем был... В крепости вешали-то, под барабаны. Мы с солдатнёй кругом помоста стояли, в походном строю, с хорунками да со значками. А народ-то на валу. Густо народу было... И как кончил чиновник бумагу оглашать, да повели Хлопушу к петле, вот он и возгаркнул во весь народ, как в колокол брякнул: "А Казань-то, - орёт, - батюшкой взята!.. Начальство перевешано!.." Тут ему рот хотели заткнуть, а он, безносый, страшительный, рванулся да своё: "И вам, кричит, то же будет от батюшки, сволочи!.. Он истинный царь!"
Пугачёв опять замотал головой, схватился за поседевшие виски, сказал с горечью:
- Верный он, самый верный... Хлопуша-то... И не Хлопуша он, а Соколов - работный человек. Да, брат, да, казак... Невесёлые ты мне вести привёз, старик. Вести твои дрянь-дрянью...
Пугачёв снова потянулся к чарке. Под впечатлением предсмертных слов Хлопуши ему вспомнилась Казань, вспомнились встречи в ней с разными людьми, и он спросил:
- Слышь, казак! А про приёмную дочку Симонова ничего не чутко? Она подружкой государыни Устиньи была.