Страница 133 из 174
- Как же, звестно! - воскликнул казак и, оскалив зубы, чихнул в шапку: - Наречённая матерь ее, комендантша-то, одна возворотилась быдто. А барышня-то, Даша-то... Кто его знает, чего подеялось с ней. Одни болтают, быдто она из монастыря в бега ударилась, жених быдто у неё где-то... А другие толкуют, что от тоски да от печали с колокольни бросилась. То ли с колокольни, то ли в Волге, сердешная, утопилась...
Пугачёв, закинув ногу на ногу, сидел с низко опущенной головой и посматривал на казака недружелюбно, исподлобья. Раздумывал: "Сказать Горбатову про Дашу или не надо говорить?" И решил: "Не надо!"
- Мне ведомо, что Яицкий город захвачен неприятелем, - раздувая усы, сказал он. - Только в помыслах было у меня, что государыня Устинья на коне ускачет, она, поди, роду-то казацкого... А она, вишь, оплошала... Как же так не уберегли её, не удозорили...
- Да вы, батюшка ваше величество, не печалуйтесь: авось, господь праведный и спас Устинью-то Петровну, - взбодрившись, сказал казак, накручивая сивый ус и похотливо косясь на свой пустой стакашек. - Как ехали мы, батюшка, Русью, всячинки с начинкой нагляделись. Повсеместно мужик остервенел, бар изничтожает.
- Так остервенел, говоришь, мужик-то? - и Пугачёв прищурил правый глаз.
- Истинно остервенел, батюшка. От злости на господишек рукава жуёт, как говорится. А поверх того народ со усердием повсеместно поджидает вас, а того боле - самосильно к вам, батюшка, валит. Насмотрелись мы и страшного и смешного. В одном селеньи сказывали нам, приехал-де царицынский отряд, а мы с великого-то ума думали - это от батюшки, вышли встречать вместях с попом и всем миром, со старостой да с десятскими, повалились-де на колени, а сами кричим: "Мы все слуги верные царя-батюшки... Мосты все у нас вымощены, гати излёжаны, ждём не дождёмся отца нашего, где он, царь-государь, далече ли?" А офицер на нас: "Ах, вы сволочи! Хватай их!" Ну мы-де, все, кто в кусты, кто в лес как зайцы от гончих собак, дай бог ноги...
Пугачёв улыбнулся, налил стакашек, сказал:
- Пей, старик! Чего поздно ко мне-то передался, ведь я полгода под Оренбургом был?
- Батюшка, царь-государь! Я, ведаешь, не один к тебе, нас десятеро, да двоих, правда, смерть сразила в сшибках со врагом. Вот я и говорю молодым ребятам-то, вроде как ты мне: ой, ребята, поздно... А они мне: может, тебе, старому, поздно, а нам в самый раз, ты вот куда прёшься? А я им: перед народом-де оправдаться хочу, чтоб было с чем на божий суд после смерти придти, я-де вижу, как весь народ подъяремный страждает, а я, старый окомелок, на боку лежу, трубочку покуриваю, да вот с такими голоусиками, как вы, в кости играю, в зернь.
- Ну, спасибо тебе, старик. А где же дружки-то твои?
- Воюют батюшка... Да поди, в незадолго явятся. Ведь мы двадцать пять ружей да пудов с пять пороху в дороге-то поднакопили. А под Царицыным слых был, мол, на Дону казачья беднота пошумливает, к тебе ладит подаваться...
- Добро, добро, - повеселел Пугачёв и, обласкав старика, приказал явиться ему к атаману Овчинникову.
После варварской казни Хлопуши в Оренбурге состоялась и расправа с архимандритом Александром в Казани.
Живейшее участие в этом принял председатель Секретной комиссии генерал-майор Потёмкин. Превысив полномочия, он усугубил постановление синода и решил учинить расправу с архимандритом при многолюдстве.
Допросы с пристрастием вёл сам Потёмкин. На вопрос: зачем ты принимал у себя самозванца яко царя? - последовал ответ: страха ради. Тогда Потёмкин своей рукой нанёс Александру заушение. Тот удивился и сказал: "Если я враг ваш, то Христос и врагов своих заповедовал любить, зачем бьёте меня?" Тогда Потёмкин, развернувшись, ударил Александра с такой силой, что из носа архимандрита поструилась кровь. На многочисленных допросах пугачёвцев Потёмкин привык избивать людей, это питало его злобу и составляло удовольствие. Он помаленьку всех смирил, вот только Зарубин-Чика упорен, как скала. Этот отъявленный злодей с цыганской харей неустрашим и дерзок. Он позволил себе назвать Потёмкина дохлой обсниманной собакой... Ну, да он с этим заядлым башибузуком ещё найдёт способ перемолвиться.
В 12 часов дня Александр был приведён из Секретной комиссии прямо в алтарь соборной церкви. Он был в тяжелых оковах. Его трудно было узнать. Величественный и стройный, он сгорбился, тёмная пышная борода висела клочьями, белые холёные руки трепетали, измученные глаза глубоко запали, он весь состарился, стал жалок видом.
В алтаре, не снимая с него оков, бывшего архимандрита облачили в парчовые ризы и митру со сверкающими камнями-самоцветами. Протопоп с протодиаконом вывели его на середину церкви, переполненной народом. Он шел, низко опустив голову и гремя цепями. Солдаты с ружьями и примкнутыми к ним штыками стояли у северных дверей алтаря. Затем появились губернатор, Потёмкин и архиепископ казанский Вениамин с клиром.
Все двинулись на улицу, Александр был введен на эшафот. Соборная площадь кишмя кишела народом, и все ярусы колокольни унизаны зеваками. На кресте сидела галка, серое небо куксилось, вот-вот брызнет дождь.
Эшафот был окружён солдатами. Впереди толпы, выставив тугой живот, стояла беременная женщина в сермяжной паневе, держала за руку ребёнка. Говорили, что это родная сестра Александра, а рядом с ней муж её, суконный мастер, одетый в коричневую чуйку.
Ударили барабаны, чиновник прочёл приговор, к Александру подошёл высокий и тощий палач в красной рубахе и с овечьими ножницами в руке, он остриг архимандриту тёмную, когда-то холёную бороду и обрезал под самый корень длинные густые волосы на голове. Затем сорвали с осужденного парчовое облаченье и одели в потрёпанный мужицкий кафтан и лапти. И стал великолепный архимандрит Александр закованным в кандалы, задрипанным крестьянином, уже не Александром, а Андреем.
Возомнив свою особу стоящею превыше губернатора и престарелого владыки Вениамина, генерал-майор Потёмкин не постеснялся нарушить установленную форму карающего судопроизводства. Уже когда казалось всё конченным, он взобрался на эшафот и, долговязо путаясь ногами в длинной шашке, подошёл к осуждённому вплотную. Затем сердито дёрнул бывшего архимандрита за рукав зипуна и, обратясь к народу, гулко прокричал командирским голосом: