Страница 131 из 174
Пугачёв в угрюмой позе за столом. Андрей Горбатов стоит в отдалении, прислонясь спиной к изразцам холодной печи. Его открытое, обрамлённое волнистыми белокурыми волосами лицо полно решимости, взор напряжён. Ну, что будет, то будет: смерть так смерть, но он решил, наконец, перемолвиться с Пугачёвым откровенным словом.
- Не падайте духом, государь, - повторяет он. - Замысел ваш бесспорно смел... А посему и ошибки, - а их много у вас, - тоже неизбежны, понятны и... я бы сказал... зело немалые.
- Ошибки не обман, - хмуро промолвил Пугачёв.
- Избави бог, ничуть, - пожал плечами Горбатов. - Хотя вы своей цели, может быть, и не достигнете, то есть не совершите того, что у вас в мыслях, что задумали совершить, однако дело ваше станет навсегда известно русскому народу.
- Верно, верно! - Пугачёв порывисто поднялся с кресла и в волнении начал вышагивать от стены к стене. Он хмурил брови, что-то бормотал про себя, останавливался, глядел в пол, с досадным прикряком взмахивал рукой. Видимо, он искал слов, которые правильно выразили бы его думы, и сразу не мог таких слов найти.
Горбатов смотрел на него с интересом, с удивлением, наконец сказал:
- Ведь ваши намеренья большие, я бы сказал - огромные. И ежели вы всё потеряете из-за немалой смелости своей, за вами всё же останется слава великого бунтаря. И потомки упрекнуть вас в неспособности не посмеют.
Жадно вслушиваясь в слова офицера, Пугачёв вдруг остановился, щёки его затряслись, глаза внимательно поглядели на Горбатова. Пристукнув себя в грудь, он громко произнёс:
- Мила-а-й! Благодарствую. И как на духу тебе. Намеренья-то мои, это верно, горазд большущие, а силёнки-то надёжной в моих руках нетути... Нетути! Вот и казнюсь теперь, и казнюсь. Ночи не сплю. Иной час слезами горючими обливаюсь. Только таюсь от всех. И ты, друг мой, никому не сказывай об эфтом... А за те слова твои золотые, что народ, мол, вспомянет меня по-доброму, спасибо тебе, сынок... Да ведь и мне так думается: ежели и загину я, на моё место ещё кто-да-нибудь вспрянет, а правое дело завсегда наверх всплывёт.
Пугачёв отсморкнулся, вынул платок, утёр глаза и нос, подошёл к Горбатову, положил ему руку на плечо, тихо заговорил:
- Верно, что когда дела зачинал, помыслы мои были коротенькие, как воробьиный скок... Эх, думал я, дам взбучку старшинам яицкого войска за их злодейства лютые, тряхну начальство, да и прочь с казацкой голытьбой куда глаза глядят. А тут вижу - не-е-ет... Вижу - день ото дня гуще дело-то выходит, крепости нам сдаются, людишки ко мне валом валят. И уж чтоб уйти, чтоб взад пятки сыграть, у меня мысли чезнули. И подумал я: будь, что будет! И покатился я, как снежный ком, всё больше да больше стал облипать народом. А тут - пых-трах, без малого весь Урал-гора, всё Поволжье загорелось, в Сибирь гулы пошли, у царицы Катьки сарафаны затряслись! Во как... Вот тут-то, чуешь, когда многие тысячи народу-то ко мне приклонились, уж не сереньким воробушком, а сизым орлом я восчувствовал себя... Орлом! У меня тут, чуешь, гусли-мысли-то и заработали. А ну, царь мужицкий, не подгадь! И уж замысел у меня встал, как заноза в сердце, шибко облестительный: ударить на Москву, поднять всю Русь, а как придут из Туретчины с войны царицыны войска, сказать им само громко: "Супротив кого идёте? Я вам всю землю, все реки, все леса дарую, владейте безданно, беспошлинно, будьте отныне вольны. На-те вам царство, на-те государство, давайте устраивать жизнь-судьбу как краше". Не враг я народу, а кровный друг! - Пугачёв перевёл дух и спросил: - Ну, как думаешь, полковник?..
- Я не полковник, а майор, ваше величество, - перебил его Горбатов.
- Будь отныне полковником моим. Ну, как думаешь, господин полковник, что сказало бы в ответ мне войско?
- Войско перешло бы на вашу сторону, пожалуй. Не полностью, может быть, а перешло бы.
- Правда твоя, генерал. Будь отныне моим генералом. Люб ты мне. Лицо у тебя прямое, не лукавое. Я тебя и в фельдмаршалы вскорости произвёл бы, да чую, бросишь ты меня... И все вы меня бросите, предадите... - с особым надрывом, тихо сказал Пугачёв и опустил на грудь голову.
- Избави бог, государь! Я до конца дней с вами! - прокричал Горбатов.
- Знаю. А всё ж таки, чую, и ты спокинешь меня, убоишься петли-то... - Пугачёв сдвинул брови, вскинул руку вверх и снова закричал: - А вот я не боюсь, не боюсь!.. Мне гадалка-старушечка древняя предрекла: высоко взлетишь, далёко упадешь, на четыре грана расколешься. А я не боюсь!.. Пожил, погулял двенадцать годков после своей неверной смерти - и будет с меня... Прощайся с жизнью, великий государь Пётр Фёдорыч...
По губам Андрея Горбатова скользнула лёгкая усмешка. С минуту длилось молчание. Пугачёв опять было начал вышагивать по горнице, но вновь приостановился, вперил испытующий взор свой в лицо офицера, спросил:
- Так веришь ли ты, Горбатов, в меня, в императора своего, что я есть Пётр Фёдорыч Третий?
Грудь Горбатова поднялась и опустилась. Он смело произнёс:
- Да нешто вы и в самом деле император Пётр Третий?
Пугачёв, как боевой конь, дёрнул головой и, ошеломлённый, отступил на два шага от офицера.
- А как ты думаешь, твое превосходительство? - стоя вполоборота к Горбатову, сурово и раздельно спросил он и затаил дыхание. Хмурое лицо его враз болезненно взрябилось, стриженные в кружок волосы свисли на глаза.
Горбатов знал, что за столь дерзостные речи он мог очутиться в петле. Однако, овладев собой, с напряжённым спокойствием проговорил:
- Кто бы вы ни были, ваше имя будет вписано в летопись о борцах за народ! Про вас станут песни складывать, как про Разина...
Пугачёв не вдруг осмыслил слова офицера.
- Борцов? За народ? Песни складывать? - недоуменно бросал он, двигая бровями и глядя через плечо в глаза Горбатова. - Ишь ты, ишь ты... Затем, собравшись с мыслями, он прищурил левый глаз, тряхнул головой, напористо спросил:
- Ну, а всё ж таки... Раз на тебя сумнительство напало. Ежели я не царь по-твоему, не Пётр Фёдорыч... Так кто же я? Отвечай немедля!
Горбатов как завороженный молчал, губы его подёргивались, сердце сбивалось.
- Отвечай, царь я или не царь?! - резко притопнув ногой, крикнул Пугачёв.
- Нет, вы не царь, - всё тем же спокойным голосом ответил Горбатов, от крайнего напряжения он весь дрожал, лицо быстро бледнело, на высоком лбу выступила испарина.