Страница 113 из 174
И день, и два, и три едет Остафий Долгополов во всём благополучии, сытый, весёлый, любуется природой: лесами, полями, рощами, речонками, а вот на горе вдали белеет благолепного вида божий храм, глядят на Долгополова обширные барские хоромы. И только он шапку сдёрнул, чтоб перекреститься на святую церковь, шасть к нему из-за кустов разъезд.
- Кажи документы, проезжающий! - бросил с коня усатый малый в лапоточках, за поясом пистолет, у бедра сабля, сам слегка подвыпивши.
- С нашим превеликим удовольствием, - проговорил купец и, вынув из шапки подорожную, подал её усачу в лаптях.
Тот повертел её пред глазами, поколупал сургучную печать, спросил:
- Куда правишься?
- А еду я к самому наследнику престола Павлу Петровичу в столичный град Санкт-Петербург. Да ты, служба, прочти в бумаге-то...
- Кто послал тебя?
- А послал меня сам государь Пётр Фёдорыч...
- Ребята, хватай его! - неожиданно крикнул усатый малый.
Долгополов не больно-то испугался этого крика, только весь злобой вспыхнул.
- Как смеешь, пьяная твоя рожа, на меня, государева слугу, орать?! в свою очередь закричал он на усача в лаптях. - Я, мотри, в больших чинах у государя-то хожу. Мотри, живо на осине закачаешься!..
Усач захохотал и крикнул:
- Это у какого такого государя? Какой ещё государь нашёлся?
- Пётр Фёдорыч! Великий император!..
- Ванька! Сигай к нему в тарантас да заворачивай к селу, - приказал усач другому парню.
Долгополов смутился, не на шутку перетрусил. Да уж полно, не от казённого ли какого отряда дураки это посланы - подозрительных людей хватать?
А усач в лаптях, держась за пистолет, сказал Долгополову:
- Чегой-то шибко много развелось этих самых Петров Фёдорычей. А истинный царь-батюшка, взаправдашний Пётр Фёдорыч государь, завсегда с нами ходит. Видишь барский дом? - сердито ткнул он нагайкой по направлению к селу. - Вот тамотка он, отец наш, жительство имеет. Он тебя, супротивника, спросит, кто ты такой есть. Поехали!
Долгополов кричал и ругался, выходил из себя, потрясал кулаками. Его горбоносые лошадёнки, нахохлившись, неохотно свернули с большака на просёлок, усач в лаптях припугнул их нагайкой да заодно вытянул ею и купца.
Остафий Трифоныч вскоре был втащен за шиворот по каменным ступеням барского дома с белыми колоннами к самому крыльцу. Из распахнутых окон доносился шумный говор, бряканье посуды, пьяные выкрики, раскатистый хохот, запьянцовская разухабистая песня и грузный топот плясунов. Видимо, шла там гульба. Долгополова крепко держали за руки. Он всё ещё продолжал кричать, буйно сопротивляться.
Вокруг дома подрёмывало несколько засёдланных лошадей, под кустами в разных позах валялись спящие крестьяне, в изголовьях одного из них сидел мальчишка, лет пяти, он теребил храпевшего человека за бороду и сквозь горькие слёзы тянул: "Да тят-а-а, вста-ва-ай, мамынька кличет". Угасший костёр, палки, вилы, два опорожненных штофа брошены в истоптанную траву, два старика сидят, согнувшись, на пеньках, курят трубки, морщинистые лица их скорбны. Грязный, весь в репьях, вонючий козёл, привстав на дыбки, тянется губами к свежим листкам молодой липы.
Вдруг с треском распахнулась дверь, и на крыльцо вылез из барского дома присадистый мужик в домотканом зипунишке, за опояской - топор, в руках - жирная селёдка, головка зелёного лука. Пошевеливая скулами и коричневой всклокоченной бородой, он неспешно прожёвывал пищу. Нахмурив брови и окинув шумевшего Долгополова недружелюбным взором опухших глаз, он сипло спросил:
- Чего, так твою, орёшь?
- Вот, пымали птичку-невеличку. Сказывает, от какого-то Петра Фёдорыча едет, от государя, ха-ха-ха!
- Поди, доложь батюшке, - пропойным голосом сказал мужик; оторвав кусок селёдки, он поправил топор за опояской и, пошатываясь, стал спускаться в палисадник к зелёным кустикам.
И вот, окружённый пьяными гуляками, появился во всей славе "сам царь-государь Пётр Фёдорыч Третий".
Долгополов разинул рот, вытаращил изумлённые очи, попятился. Пред ним стоял, подбоченившись, толстобрюхий детина, бывший поставщик "высочайшего двора" в Петербурге, разорённый Барышниковым мясник Хряпов. С тех пор, как Долгополов встретился с ним в питерском трактире, в день похорон Петра III, прошло двенадцать лет, однако Долгополов сразу же узнал когда-то знаменитого по Питеру мясоторговца. Боже мой, боже мой, что же это деется на белом свете!..
Долгополов не был осведомлён про то, что мясник Хряпов, вышедший на оброк крепостной крестьянин, ещё в молодых годах перебрался в столицу и быстро там разбогател, затем, три года тому, уже разорившийся, появился в Москве на чумном бунте, в пьяном виде ввязался в драку с подавлявшим мятеж воинским отрядом, вместе с прочими попал в тюрьму, где и просидел около двух лет. Не мог знать Долгополов и того, что мясник Хряпов, оплакивая свою горькую судьбу, возненавидел сильных мира сего: вельмож, помещиков, богатых купцов и всякое начальство, что, прослышав о мятежной заварухе среди казаков на вольном Яике, он прошлой зимой пробирался к себе на родину, в деревню. Он полагал набрать там ватагу храбрых и двинуться на помощь к "батюшке". Он понимал, что на Яике под Оренбургом великие дела вершит не царь, а самозванец, но Хряпова это нимало не смущало, царь ли, не царь ли, только разумный да отчаянный человек был батюшка. Он так и говорил тогда: "Пойду служить умному разбойничку".
Хряпов стоял перед Долгополовым, весь налитый жиром, весь красный, тяжело пыхтящий, под волглыми глазами морщинистые, дряблые мешки, на переносице кровавая подсохшая ссадина, к неопрятной, подмоченной водкой бороде пристали хлебные крошки, рыбьи косточки. Чрез оба плеча, по казакину с позументами, две генеральских ленты, на груди военные ордена и сияющие звёзды. Густые волосы, смазанные маслом и причёсанные на прямой пробор, спускались к ушам, как крыша. Он был изрядно выпивши. Его поддерживали под локотки два низкорослых пьяных старичка с подгибавшимися в коленках ногами. Старички похохатывали, утирали ладонями мокрые рты, притоптывали в пол пятками и, потешно избоченясь, гнусили:
- С его величеством гуляем, с самим батюшкой!