Страница 109 из 174
И вот он поднялся, принял от послушника посеребрённый посох, молитвенно сложил густые брови, ласково и в то же время с внутренней твёрдостью уставился глубоким взором в лицо Пугачёва и, крепко опираясь на посох, начал:
- О, царь благопобедный! (Сидевший на краю стола Дубровский вынул бумажку и записал слово: "благопобедный", - пригодится.) Прими от меня, многогрешного, - продолжал отец Александр, - знаки благодарности за щедрое пожертвование твоё на украшение святой обители нашей. Такоже и прочие цари-христолюбцы делывали от времён давних и до днесь, принося лепту свою на храмы божии. ("Придётся ещё полсотенки подсунуть, - подумал Пугачёв, красно говорит да и употчивал изрядно".) И аз, грешный, возьму на себя дерзновение напомнить тебе, свете наш, что государи всероссийские бывали характером и делами своими разны суть. Одни, како Алексей Михайлович, тишайше правил народом русским, другие, како Великий Петр, собственноручно рубили корабли и устрояли свою державу на иноземный лад, третьи - не корабли, а боярские головы крамольные рубили с плеч, яко Иван Васильевич Грозный. А вот ты, царь благопобедный... - архимандрит отвёл свои смутившиеся глаза от Пугачёва и опустил взор в землю, затем, напрягая мысль и как бы готовясь сказать самое важное, он снова вскинул взор на Пугачёва: - Ты, свете наш, нежданно объявился на Руси образом чудодейственным. Двенадцать лет будто бы и не было тебя, и вот ты, яко паки родившийся, снова присутствуешь своей персоной посреди верноподданных твоих. Да, поистине чудо неизреченное... Токмо не нам, грешным, знать, что сотворяется в нашем греховном мире! - воскликнул архимандрит, сокрушённо потряхивая головой: - Сказано бо есть: высь земная падает, высь небесная созидается.
- Высь земная падает - это царицы любодейной трон восколебался, гукнул в бороду отец Иван и опустил очи.
- И не ведомо нам, - продолжал архимандрит, - по какой стезе совершаешь ты, царь-государь, свое шествие. Но аз, многогрешный, зрю в руце твоей карающий меч и предваряю тебя, великое чадо мое, ибо аз есмь пастырь христовой церкви. - Отец Александр, опираясь на посох, простёр правую руку с янтарными чётками в сторону Пугачёва и громким голосом, чтоб все слышали и запомнили слова его, сказал: - Паки и паки реку тебе, о царь благопобедный, не проливай напрасно крови людской, обсемени сердце свое добром и милостью! Не иди тропой царя Грозного, прилепляйся к делам добрым... И тогда...
- Стой, отец Александр! - прервал его Пугачёв, уперев ладони в стол и отбросив назад корпус. Все гости враз насторожились, будто почуя в словах его боевой призыв. - Ты уж не учи меня и в наши дела не суйся, - продолжал Пугачёв, поднимая свой голос. - Маши кадилом да бей за нас поклоны перед богом. А уж мы не с добром, не с милостью, а с топором да петлёй шествуем... Добро опосля само собой придёт.
- Сказано в писании, - закричал отец Иван, вскинув руку и косясь на архимандрита, - сказано: - я не мир принёс на землю, а меч!
- И допреждь нас пробовали, ваше священство, и добрым словом и милостью, - ввязался атаман Овчинников, покручивая кудрявую бороду, - да толку мало: помещик к мужику всё равно как волк к овце. Лютого волка добрым словом не проймёшь...
- А кого слова не берут, с того шкуру дерут! - пришлёпнул Пугачёв ладонью по столешнице.
Архимандрит не на шутку испугался: сразу сник, и вся величавость его слиняла. Ему представилась повешенная на воротах воеводиха, у которой вчера пировали его сегодняшние гости.
- Послушать бы мне тебя, отец Александр, - молвил Пугачёв, откидывая со лба волосы, - что ты станешь балакать, когда катерининские генералы, ежели заминка у нас выйдет, за казни примутся. У меня дворянская кровь по каплям исходит, у них мужичья ушатами потечёт. Ну, так и милость, чтобы держава моя крепла. На мече - держава моя... Понял?
- Царь благопобедный! - передав посох послушнику и приложив к груди холёные руки, воскликнул архимандрит. Лицо его сложилось в плаксивую гримасу. - С тоской и душевным трепетом помышляю о будущем. И, предчувствуя его, вижу в нём оправдание пути твоего. Путь твой есть путь правды, ибо в святом писании сказано тако: "Вырви из пшеницы плевелы и сожги их, тогда хлебная нива твоя утучнится!"... Нива - это народ, плевелы - это супротивники народные.
- Ну, то-то же, - проговорил Пугачёв. - Вот ты всё толкуешь: правда, правда! А ответь-ка мне по правде истинной, как перед богом: за кого меня чтишь? Кто ж есть я?
Архимандрит стоял, а все сидели. Лицо его вдруг побледнело, он с опасением взглянул на двух сидевших возле него иеромонахов и, опустив глаза, тихо, через силу, молвил:
- Вы есмь император Пётр Федорович Третий.
В это время раздались за открытыми окнами шумливые крики и топот множества ног по монастырскому, выложенному кирпичом двору.
- Допустите до царя-батюшки! - кричали во дворе. - Он нас рассудит!
Пугачёв подошёл к окну, глянул со второго этажа вниз и видит: большая возбуждённая толпа крестьян - пожилых и старых - подступала к закрытой двери, а стоявшие на карауле казаки гнали их прочь. Среди толпы вилялся толстобрюхий монах. Крестьяне хватали его за полы, тянули к двери, он вывёртывался, орал: "Прочь, нечестивцы!" Крестьяне, задирая вверх бороды, продолжали взывать: "Эй, допустите до царя!"
- Давилин! - высунувшись из окна, прокричал Пугачёв вниз. - Пусти народ!
И вот, грохая по лестнице каблуками, шаркая лаптями, ввалилась в трапезную толпа, покрестилась, пыхтя, на иконы, отдала глубокий поклон архимандриту и пала Пугачёву в ноги.
- Встаньте, мирянушки! С чем пришли?
- С жалобой, надёжа-государь, с жалобой... На монахов, на гладкорожих... Баб да девок... Тово... Жеребцы! Прямо жеребцы стоялые, раздались со всех сторон голоса.
- Да не галдите разом-то, - прикрикнул на крестьян Овчинников. Толкуй кто ни то один.
Емельян Иваныч расчесал гребнем бороду, сел в кресло, приготовился слушать. Выступил вперёд седобородый крепкий дед с ястребиным носом, с горящими глазами.
- Надёж-государь, эвот чего вчерась содеялось, - начал он, кланяясь Пугачёву. - Ведомо ли тебе, кормилец, что у нас два монастыря? Один вот этот самый, Петровский называется, а другой в пяти верстах отсель, на Инзаре - на реке. Ну тот, правда что, небольшой монастырёк...